Развод: Я больше не Твоя «мамочка»

Глава 1

Мои руки — это мой хлеб, мой приговор и моя единственная правда. К концу смены они перестают мне принадлежать. Пальцы немеют, становясь похожими на восковые свечи, а суставы ноют мелкой, дребезжащей болью, которая, кажется, доходит до самого затылка.

— Сильнее, Верочка, под лопаткой пройдись… Вот там, ага, — прохрипел Семеныч, мой последний на сегодня пациент.

Семенычу семьдесят восемь, он пахнет старой шерстью, пыльными антресолями и мазью «Капсикам». Его спина напоминала мне залежалый кусок мяса, покрытый старческой гречкой пигментных пятен. Я вложила вес своего тела в движение, проходясь основанием ладони вдоль позвоночника. Мышцы под моими руками были жесткими, как сыромятная кожа.

— Потерпите, — выдохнула я, чувствуя, как между моими собственными лопатками разгорается привычный костер.

В кабинете номер четыре городской поликлиники время словно застыло в восьмидесятых. Те же крашеные в три слоя масляной краской стены цвета «больничной тоски», тот же линолеум в серый крапинку, протертый до дыр тысячами ног. Форточка была открыта, но сырой ноябрьский воздух не спасал от запаха камфоры и хлорки.

Когда Семеныч, наконец, сполз с кушетки и начал долго, с кряхтением натягивать фланелевую рубашку, я подошла к раковине. Вода была ледяной. Она обжигала кожу, смывая чужое тепло, чужую старость и чужую боль. Я взглянула в мутное зеркало над умывальником.

Оттуда на меня смотрела женщина, которую я знала, но с которой давно не хотела встречаться взглядом. Вере сорок три. Но сегодня зеркало настаивало на пятидесяти. Тяжелые веки, глубокие тени под глазами и эта вечная сутулость, которую не исправлял ни один корсет. Мой белый халат, когда-то хрустящий и кипенно-белый, теперь казался сероватым, а рукава были слегка затерты на локтях.

Я провела кончиком языка по левой стороне челюсти. Зубной мост предательски качнулся. Резкая, колючая боль прошила десну, заставив меня поморщиться. Это была моя тайная рана. Вот уже полгода я жила в режиме жесткой экономии. Мой «заветный конверт», спрятанный в коробке из-под старых зимних сапог, постепенно полнел. Каждая сэкономленная копейка, каждая сверхурочная смена, каждый лишний пациент — всё это превращалось в будущую возможность просто улыбаться. Без ладони у рта. Без стыда.

— Спасибо, дочка. Руки у тебя золотые, — Семеныч сунул мне в карман халата мятую шоколадку «Алёнка». — Жоре твоему повезло.

Я машинально улыбнулась. Жоре. Моему Георгию. Водителю автобуса, человеку-скале, моему мужу вот уже двадцать лет.

— Всего доброго, Степан Семенович. Не забывайте про гимнастику.

Закрыв за ним дверь, я стянула халат. Плечи мгновенно опустились. Я натянула старый свитер, который колол шею, и взяла сумку. В голове пульсировала одна мысль: домой. Сначала в магазин, потом домой.

На улице ноябрь разгулялся вовсю. Серая каша под ногами хлюпала, проникая сквозь стыки ботинок. Ветер, пропитанный влагой и запахом гари, бил в лицо, заставляя щуриться. Я зашла в «Пятерочку» у дома. Очереди, духота, звон кассовых аппаратов.

Я двигалась между стеллажами на автопилоте. Молоко по акции — две пачки. Десяток яиц. Десять рублей сэкономила на масле — мелочь, а в конверт пойдет. У хлебного отдела я задержалась. Мой взгляд упал на рулет с маком, густо политый сахарной глазурью. Жора его обожал. Мог за один присест умять половину, запивая крепким чаем с тремя ложками сахара.

Я замялась. Сто двенадцать рублей. Дороговато. Но завтра у Жоры выходной, он придет со смены уставший, злой на пробки и пассажиров… Я вздохнула и положила рулет в корзину.

«Порадую его, — подумала я, ощущая странную тяжесть в груди. — Может, сегодня и про зубы поговорим. Решим, когда я пойду в клинику. Ему нужно знать, что я скоро буду тратить деньги из заначки».

Пакеты врезались в пальцы тонкими пластиковыми нитями. Кожа покраснела, жилки на запястьях вздулись. Я тащила эти сумки, как свои собственные грехи, прижимая их к бедрам, чтобы хоть немного распределить вес.

Наш подъезд встретил меня запахом подгоревшего лука и кошачьей мочи. Лифт, как назло, не работал. Четвертый этаж показался мне восхождением на Эверест. На каждой площадке я останавливалась, приваливаясь плечом к холодной стене и слушая, как бешено стучит сердце в самом горле.

Возле нашей двери я замерла. Из-под щели пробивался свет.
Жора дома? Странно. Смена у него должна закончиться только через два часа. Может, автобус сломался? Опять старый «ЛиАЗ» подвел?

Я провернула ключ в замке. Дверь поддалась легко, смазанные Жорой петли не издали ни звука. Я вошла в прихожую, готовясь крикнуть: «Жор, ты чего так рано?», но слова застряли у меня в гортани.

В нос ударил запах.

Это не был запах нашей квартиры. У нас пахло чистотой, немного пылью, старыми книгами и моим антисептиком. Иногда — жареной рыбой или бельем после стирки.
Но сейчас в прихожей висел плотный, почти липкий аромат. Тяжелый, пудровый, вызывающе сладкий. Так пахли дорогие духи, которые я видела только на полках в «Летуале», когда заходила туда просто подышать — не купить, а просто коснуться того, другого мира.

Я опустила пакеты на пол. Бутылка молока звякнула о плитку.

Из комнаты вышел муж.

Я застыла с расстегнутой наполовину молнией куртки.
Жора. Мой большой, обычно нескладный Жора в растянутых трениках.
Но передо мной стоял другой человек. На нем была чистая белая рубашка — та самая, которую я берегла для его дней рождения и редких походов в гости. Его подбородок сиял неестественной гладкостью, а на щеке розовело небольшое пятно раздражения — видимо, торопился, когда брился.

Он был подозрительно весел. Глаза блестели, а губы растягивались в какой-то нервной, суетливой улыбке.

— О, Верунчик! Ты чего так рано? — голос его прозвучал слишком громко в тишине прихожей.

— Рано? — я наконец-то стащила один ботинок. — Жора, я как всегда. Это ты почему не на линии?

— Так это… подменили меня. Михалыч попросил, у него там что-то с тещей случилось, — он затараторил, активно жестикулируя. — А я и рад! Думаю, приду, жену встречу, порядок наведу.