Развод. Я его подниму!

Глава 1, в которой я просыпаюсь, а жизнь решает подложить мне свинью. Мёртвую, разумеется

Позднее утро в замке ничем не отличалось от раннего утра, полудня и вообще любого другого времени суток. Потому что в замке «Мрачный Удел», да, моя прабабка отличалась своеобразным чувством юмора, всегда царил полумрак. Я, признаться, находил это уютным.

Яркое солнце, на мой взгляд, было сильно переоценено. От его лучей щуришься, выцветают гобелены и просыпаешься раньше, чем хочется. А в моём замке всегда ровно столько света, сколько требуется, чтобы не споткнуться о собственного пса. Ну, или о его старые кости. В буквальном смысле.

Я потянулся, разминая суставы. В шее хрустнуло, да, не стоило вчера так долго чертить символы, задрав голову. Тело требовало движения, хоть и тридцать лет, но уже не двадцать. Да все по сырым местам. Профессиональная болезнь пока обходила меня стороной, и спина еще не болела, но однажды меня могло и «заклинить». Некроманты, как известно, народ живучий, однако под старость лет и мы начинаем «скрипеть».

Я повернулся к тумбочке, ожидая увидеть чашку утреннего чая. Жена обычно оставляла её перед тем, как уехать по своим делам. Дурацкая привычка, подцепленная ею в отчем доме. Чай, надо признать, она заваривала отвратительный, но сам ритуал был приятен.

Чашки не было.

Вместо неё на тумбочке лежало кольцо. Ее обручальное кольцо! Мое такое же, но на два размера больше, сидело на моем пальце. Что за ерунда? Я просил ее никогда его не снимать, ведь там и маячок, и оберег… Я заметил под кольцом сложенный вдвое лист бумаги для набросков. Я хорошо помнил, что подарил Арабелле альбом с этой самой дорогущей бумагой на прошлый День Упокоения.

Я сел и откинул одеяло, а затем и вскочил с кровати, охваченный беспокойством. Потом снова сел, потому что ноги внезапно отказались держать.

— Твою ж нежить, — сказал я вслух.

Развернул записку. Изящный почерк Арабеллы — с завитушками, которым она так гордилась. Но сейчас буквы прыгали и налезали друг на друга, словно писала она в большой спешке и крайнем раздражении.

«Дорогой Арчибальд!

Я больше не могу. Ты замечательный человек, когда спишь, но, к несчастью, ты иногда просыпаешься. Твой замок напоминает склеп, в котором забыли прибраться. Твои слуги — это просто какое-то недоразумение! Вчера дворецкий подал мне суп с фалангой пальца в тарелке. От СВОЕГО пальца, Арчибальд! И ещё осведомился, не желаю ли я добавки. Я желаю. Желаю добавки нормальной жизни, без этой кладбищенской романтики.

Я ухожу. Кольцо забери, оно всё равно холодит палец. И не ищи меня.

Твоя бывшая (да, теперь уже бывшая) жена, Арабелла.

P.S. Твоя собака утром опять притащила в спальню чью-то берцовую кость. Я споткнулась об неё и больно ударилась ногой о ножку кровати. Ненавижу.»

Я перечитал записку трижды. Потом перевернул лист, вдруг там какое-то дополнение? Извинения? Может что-то вроде «шутка, дорогой, я просто вышла прогуляться вокруг замка»?

Вторая сторона листа сторона была пуста.

— Ах ты ж, — выдохнул я. — Ах ты ж гадкая неблагодарная...

Договорить не получилось, потому что в дверь поскреблись. Звук очень узнаваемый — длинные когти по дубовому паркету, которое уже сто лет как следовало бы заменить. Дверь приоткрылась, и в спальню вошёл пёс.

Мой пёс прекрасен. Честное слово. Большой, чёрный, с костяными выростами-иглами вдоль хребта, с благородной сединой на морде, которая на самом деле была вязью защитных символов, потому что пёс являлся умертвием. Я поднял его лет семь назад из жалости к усопшему животному и с тех пор ни разу не пожалел. Блохи не разводятся, жрет опасную нежить на охоте, и охранник из него вышел отменный. Правда, иногда раскидывает иглы, но я давно научился собирать их обратно.

— Кость, — сказал я, и пёс радостно вильнул огрызком хвоста. — Ты видел? Ты видел, что она написала?

Костаций склонил голову набок. Что-то хрустнуло и с края его пасти вниз упала маленькая косточка. Я пригляделся… Ага, мышь кажется.

— Она ушла! — я вскочил и начал нервно мерить комнату шагами. — Ушла! От меня! От лучшего некроманта во всём Северном пределе! От человека, который... который для неё всё делал!

Я остановился у камина, схватился за каминную полку и случайно смахнул какую-то фарфоровую безделушку. Отколовшаяся голова пастушки с укором смотрела на меня с пола. Ну вот, разбил одну из любимых фигурок жены. Я посмотрел на полку, где стоял еще и пастушок. Мне показалось, что он глядел на меня слишком дерзко для крестьянина. И… негодник отправился в полет следующим.

— Я же для неё старался, — продолжал я, обращаясь к Косту, который уже улёгся на ковёр и с интересом наблюдал за моей истерикой. — Я уволил последних живых слуг, потому что она жаловалась, что они сплетничают! Я набрал вместо них мёртвых — они не сплетничают, они вообще не разговаривают без приказа! Кроме дворецкого, но это магическая аномалия, я его переподнимал трижды, и что-то произошло с голосовыми связками... Я сад обещал привести в порядок! Ну, обещал... Когда-нибудь, в следующем году. Но обещал же!

В голове возник светлый лик жены — утонченной красавицы, с тонкими чертами, черными волнистыми волосами и милой улыбкой. Арабелла была красива, знала об этом и пользовалась влиянием, которое оказывала ее красота на мужчин. Я попался в ее сети как сонный хругель, который ползет на призыв, бряцая своими костями.