Развод. Я (не) буду молчать

Глава 9

В больнице мы проводим весь вечер и полночи.

Снимки. Осмотр. Врач что-то говорит на ломаном английском про растяжение связок, возможный перелом. Что нужна перевязка и покой.

Кирилл сидит на кушетке, бледный, но молчаливый. Я держу его за руку, и мои пальцы сжимают его так сильно, пока костяшки не белеют.

— Все будет хорошо, — шепчу я.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу, что-то странное. Что-то, чего я не могу прочитать.

— Я не доверяю местным врачам, — говорит он, наконец, -- когда ему накладывают повязку. — Нужно лететь домой. К нормальным специалистам.

— Но Кирилл...

— Рита… — Его голос резок и тверд. — Надо лететь домой.

Я смотрю на его забинтованную ногу, на бледное лицо, на напряженную спину и плечи.

И киваю.

— Хорошо.

Волнение сжимает мою грудь. За его здоровье. За то, насколько серьезна травма. За то, что наш идеальный отпуск закончился так внезапно.

Но я не спорю. Не настаиваю. Просто соглашаюсь.

Стоит нам пройти паспортный контроль и выйти в зал прилета, как на нас обрушивается лавина из камер, вспышек и выкриков. Журналисты сбиваются в плотную толпу, окружая нас со всех сторон. Микрофоны тянутся к нашим лицам, словно щупальца какого-то многорукого монстра.

— Кирилл! Маргарита! Как себя чувствуете?

— Правда ли, что вы отдыхали на уединенном острове? Это значит, что у вас будет…

— Кирилл, как изменилась ваша жизнь после происшествия?

Голоса сливаются в единый гул, от которого закладывает уши. Я чувствую, как сердце бешено колотится в груди, а дыхание становится прерывистым. Кирилл напрягается рядом со мной, я ощущаю это всем телом, каждой клеткой, что будто звенит. Его свободная рука резко выбрасывается вперед, грубо отпихивая мужчину средних лет с массивной камерой.

— Посторонитесь! — рычит он, и в его голосе столько ярости, что я невольно вздрагиваю.

Камера оказывается прямо передо мной. Объектив упирается мне в лицо, наглый и безжалостный. Яркая вспышка, ослепительная, выжигающая сетчатку. Мир на мгновение превращается в белое пятно. Я теряю ориентацию, не понимаю, где верх, где низ. Кто-то толкает меня в спину. Чья-то рука хватает за рукав куртки.

И в эту минуту, когда я балансирую на грани паники, меня накрывает такой острой волной, всепоглощающей усталости, что перехватывает дыхание.

Достало. Все это меня чертовски достало.

Нервы натягиваются как тугие канаты, готовые лопнуть в любую секунду. Кровь шумит в висках, оглушая, заполняя голову гулом сильнее, чем крики журналистов.

Мы будто кусок мяса, брошенный на завтрак голодному дикому зверю. Они рвут нас на части, каждый хочет откусить свой кусок. И мы ничего не можем с этим поделать. Абсолютно ничего. И это оборотная сторона красивой жизни.

Безысходность расползается по моему телу холодной, липкой жижей. Проникает под кожу, затекает в кости, замораживая изнутри. Я моргаю, пытаясь вернуть зрение после вспышки, и вижу впереди лишь спину Кирилла. Он пробивается сквозь толпу, расталкивая людей, не церемонясь.

Я делаю шаг, другой, догоняю его. Мои пальцы тянутся к его руке, ищут спасения, опоры в этом хаосе. Мне нужно его тепло. Мне нужна его поддержка. Мне нужно знать, что мы вместе, что я не одна в этом кошмаре.

Но вместо тепла я получаю резкий, остервенелый взмах. Кирилл смахивает мои пальцы так, словно я назойливая муха. Грубо. Отстраненно. Будто я чужая.

Удар пронзает меня насквозь. Это не физические ощущения, это глубже, эмоциональные, но от этого не менее болезненные. Сердце сжимается в тугой комок, а в горле встает предательский ком.

Проходит секунда. Может, две. Кирилл оборачивается. Его лицо хмурое, брови сведены на переносице. Он ловит мой растерянный, полный боли взгляд, и его глаза становятся чуточку теплее. Он наклоняется ко мне, обнимает за плечи одной рукой и притягивает к себе.

Но я уже ничего не чувствую. Только холодное недоумение.

Что это было?

Какого черта с ним творится?

Почему он швыряет меня из стороны в сторону? То нежность, то ледяная отстраненность. То защита, то отторжение. Я не понимаю правил этой игры. Я не знаю, какой Кирилл настоящий? Может, тот, что отпихивает мою руку, или тот, что обнимает меня сейчас?

Нас встречает водитель. Он забирает у меня из рук сумку, помогает Кириллу устроиться в машине поудобнее. Журналисты остаются позади, но их крики еще долго звенят в ушах, преследуют меня.

Я сажусь рядом с Кириллом и машинально поежившись, ощущаю ледяной холод. Не только снаружи безжалостен, но и внутри. Глубоко внутри, там, где раньше было тепло.

Все другое.

Мы другие.

Кирилл смотрит в окно, его профиль резкий и непроницаемый. Он не смотрит на меня. Не берет за руку. Не говорит ни слова. Молчание в салоне такое плотное, что его можно резать ножом.

Я пытаюсь найти слова, но они застревают в горле. Что я могу сказать? Что я устала от его перепадов настроения? Что мне больно, когда он отталкивает меня? Что я не узнаю его?

Нет. Я не могу. Он сейчас и так на пределе.

Приезжаем домой. Наш дом. Но сейчас он кажется чужим. Холодным. Пустым.

Кирилл сразу уходит в гостиную, занимается своими делами. Я не спрашиваю какими. Не предлагаю помощь. Просто иду в ванную.

Набираю горячую воду. Почти обжигающую. Мне нужно смыть с себя не только пыль долгого перелета, но и эту липкую грусть, что прилипла к коже. Эту тяжесть, что давит на плечи. Этот страх, что мы теряем друг друга.

Вода льется на меня, но не приносит облегчения. Слезы смешиваются с каплями, и я позволяю себе, наконец, расплакаться. Тихо, чтобы он меня не услышал.

Когда выхожу из ванной, укутанная в халат, волосы влажные, Кирилл уже в кровати. Он лежит на спине, просматривает что-то в телефоне. Экран освещает его лицо холодным синеватым светом, делая черты еще более резкими.

Я останавливаюсь в дверях, наблюдая за ним. Он не замечает меня. Или делает вид, что не замечает.