Развод. Я (не) буду молчать

Глава 13

Проходит время. Я продолжаю делать вид, что все в порядке. Дни текут, словно мутная вода, в которой я захлебываюсь, но продолжаю улыбаться. Потому что так надо. Потому что Маргарита Ярцева не имеет права на слабость.

Все подмечают мою оболочку. Красивую, глянцевую. Но никто не знает, что творится у меня в душе. Какой раздрай разрывает меня на кусочки каждый день. Никто не замечает пустоты в глазах, они просто красиво блестят в искусственном свете.

Отношения с Кириллом — это качели, от которых уже не просто кружится голова. Меня от них тошнит. Физически тошнит. То он самый нежный и внимательный муж. То становится отстранённым и холодным, словно мы чужие.

А ночами... ночами он становится другим. Навязчивым. Его прикосновения лишены нежности, а есть лишь голая потребность в близости. И это не страсть, что была раньше. Это совсем другое. Мое тело принимает его, на физическом уровне. Но эмоционально он меня опустошает. Выжигает подчистую. Он даже этого не замечает, что делает со мной.

С Элеонорой держаться нейтрально--вежливо становится трудно. Она давит, лезет с советами, смотрит на меня так, будто я бракованная вещь, которую нужно срочно починить. А последней каплей стала то, что она меня записала к репродуктологу. Она сама записала меня. Сама решила. Даже не спросила.

— Милая, это для твоего же блага, — сказала она тем тоном, каким говорят с детьми. — Нужно понять, в чем проблема.

Проблема. Я проблема – это я уже поняла.

И самое убивающее, моя мать с ней согласна. Они обе смотрят на меня, как на испорченное звено. Как на ту, которая не может родить так нужного всем ребенка. Не им. Всем. А я? А где здесь я?

Жизнь проходит как в тумане. Встречи, интервью, съемки. Чем больше я выдавливаю из себя улыбку, тем больше теряюсь в себе самой. Замыкаюсь. Прячусь. Ото всех. Даже от зеркала, от той пустоты, что увижу в отражении своих глазах.

Я приезжаю в студию для съемки новой косметической линии. Позади остались встречи и презентации. А впереди еще два часа, которые мне предстоят выдержать.

Вечер. Студия. Съемка затягивается уже на четыре часа. Тело онемело, скулы болят от натянутой улыбки. Яркий свет софитов режет глаза, воздух пропитан запахом косметики и раздражения.

Фотограф, мужчина за тридцать, какой-то именитый профессионал в своих кругах. В очередной раз опускает камеру и смотрит на меня с нескрываемым недовольством.

— Маргарита, в ваших глазах читается неискренность, — его голос звучит холодно. — Покупатели такое быстро раскусят. Вы этого хотите?

А чего я хочу? На самом деле?

Мне плевать на эту компанию. На контракт. На то, как я выгляжу в объективе его чертовой камеры. Я хочу думать о себе. Хотя бы раз. Хотя бы сейчас.

— Да, конечно, — устало киваю я, потирая переносицу. — Просто съемки затянулись. Может, доснимем в следующий раз?

Давление на висках усиливается. Пальцами смазываю тональный крем, и фотограф, кажется, его зовут Глеб, недовольно цокает языком.

— Подправьте ей лицо, — бросает он раздраженно, девочке-визажисту, даже не глядя на меня.

— Я не хотела... — бормочу виновато, и сама себя ненавижу за эту слабость. — Простите...

Но какая разница? Всем плевать на мои чувства. На мое состояние. Плевать, что я раздавлена. Что внутри меня все горит и рушится.

Знаете что? Хватит!

— Я ухожу, — говорю резко, поднимаясь с высокого стула. Голова кружится, ноги ватные. Ловлю с трудом равновесие. — Мне действительно нехорошо.

— Маргарита... — начинает он.

— Глеб, простите, но на сегодня все.

Тишина повисает тяжелым, сдавленным воздухом. Все замирают: ассистенты, визажистка, даже свет софитов будто приглушается.

— Вы лицо компании, — медленно произносит он, и в его голосе звучит что-то едкое. — Я понимаю, кто я такой, чтобы вас останавливать. Вы ведь привыкли диктовать правила.

Я застываю. Не верю, что слышу это.

— Что?

— Вы меня прекрасно поняли.

— Это несправедливо, — голос дрожит, и я ненавижу себя за эту дрожь.

— Несправедливо работать с такими, как вы, — отрезает он, складывая руки на груди. — Избалованными. Капризными. Которым все достается на блюдечке, а потом вы устраиваете истерики, потому что устали.

Его слова подобны пощечине. Одна за другой. Они добивают меня. Внутри что-то трескается, словно тонкий лед под тяжестью. На глаза наворачиваются слезы, и я отчаянно пытаюсь их сморгнуть.

Но он не останавливается.

— Вам-то что, да? — продолжает он. — Вы придете домой, в свой особняк, ляжете в свою королевскую постель. А мы будем расхлебывать ваши капризы.

— Вы ничего обо мне не знаете, — шепчу я, и голос срывается. — Ничего.

— Знаю достаточно. Богатые все одинаковые.

Атмосфера накаляется до предела. Мне обидно. Так, обидно, что хочется кричать. Но я не могу. Потому что если начну, то не остановлюсь. Слезы текут сами, и я больше не в силах их сдерживать.

Он смотрит на меня, холодно, безучастно. Привлекательное лицо, правильные черты, но внутри он уродлив. Гнил.

Я прохожу мимо него, и наши взгляды встречаются. И меня будто током бьет. От макушки до кончиков пальцев. Тело напрягается в ожидании удара. Но я не останавливаюсь. Хватаю сумку и выхожу.

Спускаюсь по крутой лестнице. Подошвы туфель опасно скользят. Я наспех вытираю мокрые щеки от слез, размазывая тушь под глазами. Меня не волнует, что кто-то может меня увидеть в таком состоянии. Да, я тоже плачу!

В машине перевожу все звонки на голосовую почту. Уже знаю, что получу порцию поучений от Элеоноры. Знаю, что Кирилл будет недоволен. Но мне все равно. Сейчас мне просто все равно. Видимо, я дошла до своего края, когда нет сил больше скрывать свои чувства.

Я не еду в загородный дом. Не могу. Нет сил снова гадать, в каком настроении Кирилл, притворяться, что все хорошо. Я еду в нашу городскую квартиру. Ту, что стоит без дела. Мы там давно не были. Но сейчас это единственное место, где я надеюсь найти покой.