Развод. Я (не)твой подарок, дракон!

Глава 2. Где-то на границе с Вальдхеймом

Галия

Очнулась от резкой головной боли. Словно кто-то с размаху вонзил мне в висок шило, которое предварительно вынул… ну вы поняли откуда.

Обстановка вокруг значительно отличалась от той, в которой я так малодушно потеряла сознание. Не было ни примерочной, ни Котика с Уточкой, ни красного купальника. Про купальник, кстати было обиднее всего. Именно его я и планировала прикупить.

Безумно хотелось пить и почему-то в голове была какая-то какофония из картинок, которые я раньше никогда не видела.

— Галия, наконец-то, ты проснулась! — раздался громкий удар двери о стену, я резко села от неожиданности и тут же об этом пожалев, зажмурилась.

Моя, неподготовленная к таким действиям, голова закружилась и к горлу подступило неприятное ощущение тошноты.

— Галия, сколько можно спать? — вновь раздался возмущенный мужской баритон.

Медленно массируя пальцами виски и держа голову, чтобы она не убежала, я приоткрыла один глаз.

Рядом с кроватью стоял высокий, широкоплечий мужчина, явно кавказской наружности. Последнее я поняла по выразительным карим глазам, черным волосам, бороде и смуглости кожи.

Он был определенно чем-то недоволен и судя по тому, что смотрел он на меня, недоволен он был мной. Вот только…

— Я не Галия, я — Галина, — поправила я могучего горца.

Он скрестил могучие руки на груди и слегка поднял на меня правую бровь.

— Я устал от твоего бесконечного занудства, женщина, — сообщил мне Бородач, суровым, грозным голосом, от которого у меня даже проснулась пара мурашей где-то в районе спины и предусмотрительно сообщила мне о том, что сейчас нужно вздрогнуть и заплакать, но так как последний раз я плакала примерно в 1982-м и то только потому что партия так сказала, я отказалась от подобных неконструктивных действий.

Не обратив внимание на мою заминку, горец сурово продолжил:

— У меня на носу очень важные переговоры, от которых будет зависеть будущее моего народа и я не могу рисковать своей репутацией! Мне нужна достойная жена, яркая, надежная, которая может и мужа развеселить и важных гостей в доме принять, не ударив в грязь лицом, а ты что? Серая мышь, которая дрожит от каждого дуновения ветра! Сколько можно, Галия? Твой покойный отец уверял меня в абсолютно других вещах.

— Так и женился бы тогда на нем, — недовольно буркнула, все еще пытаясь справиться с головокружением.

Мой саркастичный выпад повис в воздухе на долю секунды, а затем комната словно сжалась. Воздух стал густым и горячим, как в кузнице.

Рикард не двинулся с места, но его карие глаза вспыхнули таким золотистым огнем, что у меня перехватило дыхание. Не образное, а самое что ни на есть настоящее. В горле запершило от внезапного жара.

“Это что еще за новости?” — подумала я про себя, хватаясь за горло.

— Ты осмелилась… — в его голосе послышался низкий, звериный обертон. Он сделал шаг вперед и тень от его мощной фигуры накрыла меня целиком. — Осквернить память о своем отце и мою честь — подобной гнилой шуткой?

Он не кричал. Это было хуже. Каждое слово падало, как отшлифованная льдина, обжигая холодом.

В его интонации сквозила такая неподдельная, древняя ярость, что моя советская закалка дала трещину. Я инстинктивно отодвинулась к изголовью, нащупывая взглядом что-то тяжелое.

Но вместо этого в висках застучало и на меня обрушился водопад чужих страхов.

Это были воспоминания тихой, безгласной Галии, которая за пять лет замужества так и не научилась поднимать на мужа глаза.

Обрывки памяти впивались в сознание, как осколки. Вот он, Рикард, говорит спокойно, даже устало:

“Галия, я хочу, чтобы в нашем доме звучал твой смех. Хочу, чтобы ты встретила гостей не дрожащей рукой, а полной чашей. Почему ты молчишь?”

А она в ответ лишь густо краснеет и смотрит в пол, словно надеясь, что он растворится вместе с ней.

Вот он, повысив голос от досады:

“Да скажи же что-нибудь! Хоть слово! Я что, зверь?”

А она, бедняжка, только вздрагивает и крепче сжимает края платка — того самого, поеденного молью, который, как выяснилось, был модным атрибутом не только у советских бабушек, но и у забитых жен.

Хотя, откровенно говоря, забитой ее сложно было назвать, ведь Рикард ни разу на нее руки не поднял. Но его молчаливого недовольства, его разочарованного взгляда оказалось достаточно, чтобы она хотела исчезнуть.

“Что за чертовщина? — пронеслось у меня в голове, пока картинки мелькали, как плохо смонтированный фильм. — Я вчера пол мыла, радовалась свободной жизни, в красном купальнике сознание теряла, а сегодня я — какая-то Галия с комплексом затворницы? Это что, клиническая смерть? Или мне в примерочной на голову упал весь стеллаж с бикини?”

Между тем Рикард, не дождавшись ответа на свой риторический вопрос об осквернении чести, продолжал смотреть на меня взглядом, от которого даже у меня, ветерана партийных собраний, внутри все екало. Но отступать было некуда. Позади — только подушки и чужая жизнь.

— Прости, — выдавила я, опираясь на воспоминания Галии. Голос прозвучал непривычно тихо. — Я… я не со зла. Голова раскалывается.

Он слегка откинул голову, изучая. Казалось, золотистые искры в его глазах немного потухли, сменившись привычным раздражением.

— Вечно с тобой одно и то же, — проворчал он, но уже без леденящего гнева. — То голова, то сердце, то настроения нет. Я женился на женщине, а получил тень. Отец твой, да упокоится он, клялся, что ты скромная и добрая. Он не упомянул, что ты еще и безвольная.

Я внутренне фыркнула:

“Да уж, Галюня, — фыркнула я внутренне. — Не того тебе мужика папаня в мужья выбрал! Надо было тебе моего Николая предложить с его консервативными взглядами!”

— Я пыталась, — сказала я вслух, снова следуя шаблону Галии.

Но потом что-то во мне взбунтовалось. Может, отголоски тахикардии после утренней “свободы”, а может, просто накопившаяся за семьдесят три года злость на всех мужей, требующих одним им известной “нормальности”.