Развод. Я обязательно буду счастлива!

Глава 23

23 глава

Я держала в руках толстенный том Большой Советской Энциклопедии и не могла оторвать взгляд от письма, лежащего в ней. Ровные строчки, округлый, почти детский почерк, совершенно не похожий на мой. Чье оно?

«Милый, родной мой Андрюша!

Как тепло на душе становится, когда я тебя так называю. Мне так не хватает тебя! Твоей улыбки, твоих нежных рук, твоих поцелуев! И сейчас, когда я пишу тебе это письмо, я как будто становлюсь ближе к тебе. Я понимаю, что когда я в следующий раз увижу тебя, ты снова будешь для меня Андреем Петровичем, а я для тебя – Александрой, студенткой Игнатьевой. Но тем дороже для меня воспоминания, твои нежные слова и признания в любви, те моменты, когда я перестала быть для тебя просто студенткой. Ты не представляешь себе, как я счастлива! Это ты сделал меня такой счастливой! И я знаю, что это счастье больше никогда не покинет меня, что бы дальше не произошло. Спасибо тебе, родной мой, Андрюша, солнышко мое… Мне хочется подарить тебе всю себя без остатка, хочется засыпать и просыпаться рядом с тобой. Хочется родить тебе детей. Я верю, все это у нас обязательно будет. Ты просил меня набраться терпения, немного подождать. Я готова ждать тебя столько, сколько ты скажешь.

Я люблю тебя безмерно!

Твоя Сашенька».

У меня закружилась голова. Я испугалась, что сейчас рухну со стула прямо вместе с книгой и, придерживаясь за спинку, сделала шаг вниз на ватных ногах. Что это? Чье это письмо? Та ли это девица, которую я видела в парке? Или какая-то другая? Сколько лет это письмо пролежало здесь, на полке, на которую никто не заглядывал? На которую я никогда не заглядывала. Андрей дурил голову своей студентке, илиправда ее любил? Я почувствовала, как из глаз хлынули потоки слез. Если бы он ее не любил, вряд ли бы хранил ее письмо, да еще в таком месте. Я не верила, что он мог просто сунуть его с глаз подальше. Он сознательно выбрал именно это место. Чтобы доставать, чтобы перечитывать, пока я не вижу. Пока я готовлю ему обед, стираю ему носки, воспитываю его детей.

Что теперь делать с этим письмом? Я аккуратно снова поднялась на стул, поставила энциклопедию на место, и стала рвать письмо. Я разрывала его на мелкие кусочки, плача и веря, что каждый скомканный клочок бумаги избавляет мир от Сашеньки Игнатьевой вместе с ее любовью, с ее мечтами, с ее надеждами. Их больше не было. Их больше не будет в моей жизни. К черту! Я буду счастлива, плевать я хотела на Андрея вместе с его пассиями, сколько бы их не было. Пусть живет, с кем хочет. Пусть они теперь обстирывают его и ставят ему горчичники, когда он болеет. Они хотят жить счастливо и просыпаться рядом с ним. Они не знают, что будут просыпаться в полночь и не заставать его в постели, потому что ему надо закончить рецензирование работ. И не понимают, как страшно может быть, когда он оказывается с воспалением легких в больнице, потому что не накинул куртку на конференции в Санкт-Петербурге. А ведь их и не пустят в больницу. Потому что они – только любовницы, очередные влюбленные девочки. А я – его жена. Законная супруга, и только меня могут пускать к нему в больницу. Господи, при чем тут больница? – одернула я себя. Мысли путались и уносили меня куда-то совсем не туда.

А так ли я хочу до сих пор быть женой Андрея? Хочу ли я, чтобы он ко мне вернулся? Нет! В эту секунду мне хотелось срочно дать ему развод и забыть всю эту боль, как страшный сон. Чтобы в моей жизни никогда не было чужих писем, не было слез, не было такой горечи. Но чтобы договориться о разводе, надо было позвонить или написать Андрею. А это было слишком больно. Это было выше моих сил!

У меня в один момент как будто закончились вообще все силы. Я рухнула на диван, накрывшись пледом, хотя за окном было 22 градуса. Меня знобило. Мартик, словно почувствовав мое состояние, тут же прыгнул рядом со мной, забрался ко мне на колени и стал топтаться маленькими рыжими лапками по пледу. Я гладила котенка, который бодал меня головой, требуя еще больше ласки, и мне потихоньку становилось легче. Я не имела права опускать руки. Вся моя жизнь и жизнь этого маленького существа была теперь только в моих руках. Значит, я должна быть сильной, я должна держаться, как бы больно мне не было. Я уже знала, что боль проходит. Вернее, не проходит, нет, но притупляется, затмевается той радостью, которую приносят мне уроки французского, испеченный пирог, любимый сериал и сообщения от дочек. И заработанные деньги тоже. Они дарили мне чувство свободы и независимости. А у меня никак не получалось чувствовать себя свободной и одинокой одновременно.

Значит, мне нужно было искать источники радости. Что-то, что заглушит это острое вернувшееся чувство потери и одиночества. Я вспомнила об Ирином лекарстве, том, которое лечило от всех горестей на свете. Но мороженого в морозилке не было. Я заставила себя встать и дописала в список, весящий на холодильнике, слово «Пломбир!» вызывающе большими буквами. Один вид этой надписи заставил меня улыбнуться. Завтра определенно нужно было съездить в город. Без этой покупки я дальше не протяну.