Развод. Я спасла твою любовницу

1. Больше жизни

— Давление восемьдесят на сорок, стремительно падает! — кричит на бегу фельдшер, на ходу вливая в вену пациентки физраствор. — Пульс нитевидный, выраженная тахикардия. Беременность двадцать восемь недель! Лобовое столкновение!

Легкие горят от бега, но внутри меня все мгновенно собирается в ледяной стержень.

Я больше не женщина, я врач.

Адреналин выжигает всё лишнее, оставляя только наработанные годами рефлексы.

Я пока не вижу лица пациентки — оно скрыто под массивной кислородной маской и коркой подсохшей крови из глубокого рассечения на лбу. Вижу только огромный, неестественно напряженный, каменный живот, выступающий под пропитанной багровым простыней.

— В первую операционную, живо! — командую я, мой голос звучит резко, отскакивая от стен. — Готовьте кровь для переливания! Алина, разворачивай набор для экстренного кесарева!

Свет хирургических ламп вспыхивает, ослепляя своей резкой, стерильной белизной. Писк кардиомонитора надрывается в паническом ритме.

В нос бьет густой, тяжелый запах железа.

Алина, моя старшая медсестра, быстрыми, отработанными движениями срезает с пациентки остатки изодранной одежды. Анестезиолог откидывает кислородную маску, чтобы подготовить интубацию.

Я протягиваю руку в перчатке.

Холодная сталь скальпеля привычно ложится в ладонь. Знакомая тяжесть. Привычная ответственность за две жизни.

Делаю шаг к столу.

Взгляд механически скользит по телу, оценивая повреждения, и вдруг цепляется за обнаженную ключицу.

Пальцы под латексом сводит острой судорогой.

Там, на бледной, перепачканной коже, покоится тонкая золотая цепочка с подвеской в виде полумесяца. В груди что-то срывается с крючка и с глухим ударом падает вниз.

Я слишком хорошо знаю эту подвеску. Марк выбирал ее при мне три месяца назад. «Для коллеги, подарок от отдела», — сказал он тогда, небрежно пряча бархатную коробочку в карман пиджака.

Выше золотого полумесяца — крошечная родинка.

Воздух застревает в горле колючим комом. Я заставляю себя поднять глаза выше на ее лицо.

Смазанная кровью косметика, растрепанные светлые волосы, до боли знакомые черты лица.

Да это же…

Лера Селезнёва.

Молодая, амбициозная пиарщица из клиники моего мужа. Та самая девочка с приятной улыбкой, о которой Марк всегда отзывался с теплой, почти отеческой снисходительностью: «Да она мне как младшая сестра, Ян. Сущий ребенок».

Мои пальцы мертвой хваткой впиваются в рукоять скальпеля.

Мониторы вокруг надрываются, но для меня в операционной повисает звенящая тишина. Я не слышу ничего, кроме глухого грохота собственной крови в ушах.

Лера.

Беременна.

Двадцать восемь недель.

Желудок скручивается в тугой, болезненный узел. Колени на мгновение становятся ватными.

В этот момент створки дверей операционной с треском распахиваются.

Этот звук заставляет меня вскинуть голову.

В стерильную зону, нарушая все мыслимые санитарные нормы, врывается мужчина. Без халата, без бахил, в помятом, перепачканном грязью дорогом костюме.

Марк, мой муж.

Его лицо серое, как больничная простыня. Глаза безумные, галстук сорван, воротник идеальной рубашки, которую я сама гладила ему утром, разорван. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял себе выглядеть так… ужасно.

Он не замечает ни Алину, с застывшим в руках зажимом, ни анестезиолога и бросается прямо к операционному столу.

Его пальцы с силой врезаются в мое плечо, сминая стерильный халат. Боль от его хватки простреливает до самой шеи, но она ничто по сравнению с тем, что происходит дальше.

— Спаси её! — его голос срывается на жалкий хрип, отражаясь от кафельных стен. Он дергает меня на себя с такой силой, что я едва удерживаюсь на ногах. — Спаси ребёнка! Умоляю тебя, сделай всё!

Он задыхается, его грудь ходит ходуном, а глаза смотрят сквозь меня, прикованные к окровавленному лицу Леры.

— Это мой ребёнок! Мой!

Воздух в операционной мгновенно густеет, превращаясь в битое стекло. Каждый вдох режет легкие.

«Мой ребенок».

Скальпель в моей ладони вздрагивает.

Я смотрю на темные разводы уличной грязи, которые отпечатываются на белоснежном латексе моей перчатки.

Вся моя жизнь только что разлетелась вдребезги.

— Марк Эдуардович, вы с ума сошли?! — голос Алины звенит от шока и ярости.

Моя медсестра с силой отталкивает Марка плечом, буквально закрывая собой операционное поле.

— Охрана! — кричит Алина в приоткрытую дверь предоперационной. — Быстро в первую! Уберите отсюда мужчину, он срывает операцию!

Двое крепких санитаров влетают внутрь мгновенно. Они хватают Марка под руки, заламывая. Он сопротивляется, бьется в их хватке, как загнанный зверь, сбивая стойку с капельницей.

— Пустите! — хрипит он, упираясь ногами в кафель. — Там мой ребенок!

Его тащат спиной к выходу. Створки автоматических дверей уже начинают медленно съезжаться, как в эту щель до меня доносится его последний крик:

— Яна, умоляю, спаси его! Он мне дороже жизни!

Двери с глухим щелчком смыкаются.

Дороже жизни.

Мне плохо.

Я медленно стягиваю испорченную перчатку. Резина рвется с противным, влажным звуком.

Мои пальцы дрожат так мелко и часто, что я не сразу могу попасть в новую стерильную пару, которую уже сует мне Алина. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых плещется ужас и сочувствие, но я ничего не замечаю.

Я с трудом фокусируюсь и перевожу взгляд на лицо женщины на столе.

Перед глазами вспыхивают картинки: корпоратив клиники, Лера в обтягивающем платье, смеющаяся над шутками Марка.

Ей двадцать два, ему сорок. Разница почти в двадцать лет. Пока я убивала себя бесконечными гормонами и слезами над пустыми тестами, мой муж утешался с этой так называемой «младшей сестрой».

Они не просто спали. Они создали то, чего я так отчаянно жаждала все эти годы.