Развод: я заберу все!

Глава 5

Несколько минут я сижу в прострации, не двигаясь. Кабинет погружен в тишину, но в ушах у меня до сих пор звенят его последние слова, брошенные из дверного проема. Мой расфокусированный взгляд упирается в большой портрет на стене за его креслом. Наш семейный портрет.

Заказ самого Сергея. «Символ крепости и единства семьи, надежного тыла и преемственности поколений», — так он сказал на праздновании своего сорок восьмого дня рождения, когда с гордостью представлял его гостям.

На холсте мы сидим рядом. Он — глава семьи, уверенный и сильный. Я — его верная спутница. Он бережно держит мою ладонь в обеих своих руках. Жест, который тогда казался мне верхом нежности, а сейчас — символом обладания. У наших ног сидят внуки — Белла и Ярик. А с двух сторон и позади нас стоят наши четверо сыновей со своими женщинами: Виктор с Лилей, матерью наших внуков, и Кирилл с Зоей, с которой он на тот момент встречался уже пять лет.

Я медленно поднимаюсь со стула. Ноги ватные, и я опираюсь рукой о полированную столешницу, чтобы не упасть. Подхожу к портрету вплотную, так близко, что вижу каждый мазок кисти, каждую тщательно прорисованную ресничку на лице своего нарисованного двойника. Спокойного, умиротворенного, абсолютно не знающего, что ждет его впереди.

Интересно, — проносится в голове холодная, отстраненная мысль, — Сергей теперь выкинет этот портрет? Или просто попросит художника нарисовать поверх меня Кристину?

Эта мысль оказывается последней каплей. Плотина, которую я так отчаянно выстраивала внутри себя последние полчаса, рушится.

Сначала это всего лишь одна слеза. Горячая, предательская, она срывается с ресниц и катится по щеке. Я быстро смахиваю ее тыльной стороной ладони, словно боясь, что стены этого кабинета увидят мою слабость. Но за ней следует вторая, потом третья. Дыхание сбивается, в горле встает обжигающий ком.

Я отворачиваюсь от портрета, от этой глянцевой лжи, и, шатаясь, бреду к выходу из кабинета. Мне нужен воздух, нужно укрытие. Я дохожу до небольшой ванной комнаты, примыкающей к кабинету, и закрываю за собой дверь. Опираюсь спиной о холодное дерево и медленно сползаю по нему на пол.

И здесь, на ледяном мраморном полу, меня накрывает.

Я плачу. Не так, как плачут над сентиментальным фильмом. Я рыдаю. Навзрыд, беззвучно, зажимая рот ладонями, чтобы никто не услышал. Тело сотрясается от судорожных, глубоких всхлипов, которые вырываются из самой глубины души. Так я плакала всего несколько раз в жизни.

Когда мне позвонили и сказали, что родителей больше нет. Автокатастрофа. Один миг — и мир раскололся надвое.

Когда мой младший брат, сильный, здоровый парень, сгорел за неделю от воспаления легких. Врач тогда сказал про чересчур сильный иммунитет, который сам себя и убил.

Когда после тяжелейших родов четвертого сына, Глеба, открылось кровотечение. И врачи, чтобы спасти мне жизнь, удалили матку. Я помню тупую боль не столько от швов, сколько от осознания, что моя мечта о дочери, о маленькой девочке с папиными глазами, похоронена навсегда.

И вот сейчас.

Тогда это была судьба, трагедия, злой рок. Сейчас — это его выбор. Сознательный, холодный выбор человека, который посчитал, что ему важнее новизна эмоций и та, кто сделает его род еще более многочисленным.

Рыдания постепенно стихают, переходя в редкие, икающие всхлипы. Я лежу на полу, обессиленная, пустая. Сколько я так пролежала? Минуту? Час? Я поднимаю голову и смотрю на свое отражение в зеркальной дверце душевой кабины. На меня смотрит посторонняя, опухшая, красноглазая женщина с размазанной по лицу косметикой.

И в этот момент что-то щелкает внутри.

Хватит.

Я медленно, опираясь на стену, поднимаюсь на ноги. Подхожу к раковине, включаю ледяную воду и долго умываюсь, смывая с себя слезы, боль и остатки прошлой жизни. Выпрямляюсь, смотрю на себя в зеркало.

Выплакалась. Выдохнула.

А теперь нужно делать то, что я делала всегда в тех самых критических случаях. Жить дальше. И жить хорошо. А для этого нужно разобраться со всей той дичью, на которую, по мнению Сергея, я должна безропотно согласиться.

Я смотрю на свое отражение, и в глубине зрачков загорается холодный, стальной огонек.

— Ну уж нет, дорогой, — шепчу я, обращаясь к его образу, стоящему за моей спиной. — Ты свой выбор сделал. И заберешь в свою новую жизнь только то, что я позволю тебе забрать.

Я делаю паузу, криво усмехнувшись своему отражению.

— Если… позволю.

Резко разворачиваюсь. Решимость, холодная и твердая, как сталь, наполняет меня изнутри. Я возвращаюсь в кабинет подхожу к столу, беру ту самую папку, которую оставил Сергей — не для того, чтобы читать, а как вещественное доказательство его предательства.

С папкой в руке я выхожу из кабинета. Иду по коридору, и стук моих каблуков по паркету звучит непривычно громко и четко. Шаг. Еще шаг. Я уже не жертва, лежащая на полу в ванной.

Параллельно я достаю телефон, нахожу в контактах номер подруги. Наталья. Она пережила развод два года назад. С той лишь разницей, что сама на него подала. Я помню, как она с упоением рассказывала, как ее «волшебник-адвокат» разделал мужа-абьюзера под орех.