Развод: я заберу все!

Глава 11

Телефон молчит. Упрямо молчит. Я жду, что Кирилл перезвонит. Секунду, минуту, пять. Но звонка все нет и нет.

Смотрю на темный экран. Он не перезвонит. Не потому, что занят. А потому, что Зоя рядом, и он сделал свой выбор. И в том, что Кирилл беспрекословно подчинился воле отца, у меня сомнений нет.

Вся его жизнь была вечной гонкой. Погоней за отцовским одобрением, в которой он всегда был вторым. Тень старшего брата — идеального, блестящего Виктора — накрывала его с головой. Сколько бы Кирилл ни старался, как бы ни выкладывался, он никогда не был настолько хорош.

Отец хвалил его, но это была дежурная похвала, после которой он всегда, как бы невзначай, добавлял: «А вот Виктор в твои годы…»

Недосягаемая планка.

Сколько раз я пыталась достучаться до Сергея, просила его не превозносить достижения Виктора так явно, не сравнивать сыновей. Муж кивал, соглашался, но никогда не сдерживался.

И вот, когда из-за отношений с Лилей Сергей отстранился от Виктора, Кирилл наконец-то получил то, чего жаждал всю жизнь. Он занял трон наследника, который отец готовил для первенца. Представить, что мой второй сын добровольно откажется от этого трофея, от этого выстраданного признания, я просто не могу. Это его главный приз. А я… я оказалась ценой, которую он готов заплатить, чтобы этот приз удержать.

Я сглатываю слезы, которые щиплют нос.т Я всегда учила их быть поддержкой друг другу. Отцу, когда у него были трудные времена. Своим подругам, когда они входили в нашу семью. Я учила их быть опорой для всех. Но как-то неосознанно, по умолчанию, исключала из этого круга себя.

Само собой подразумевалось, что я — скала. Основа. Что если мне понадобится помощь, пятеро сильных, самодостаточных мужчин, которых я вырастила, точно обо мне позаботятся.

Но оказалось, что нет.

А как тогда было нужно? Как? Проговаривать каждый день, чем я жертвую ради них? Выставлять им счета за бессонные ночи и потраченные нервы? Формируя устойчивую, токсичную зависимость между собой и ими? Превратиться в мать-манипуляторшу, которая держит детей на коротком поводке чувства вины?

Бррр! Я вздрагиваю всем телом от отвращения к этой мысли.

Нет. Никогда.

И в этот момент до меня доходит простая, леденящая душу истина.

Они никогда не были на моей стороне.

Я подъезжаю к дому, сердце делает кульбит и замирает. У нашего забора, там, где обычно паркуются машины обслуживающего персонала, стоит грузовик. Старый, побитый жизнью, с открытым кузовом и прицепом).

У меня начинает неприятно сосать под ложечкой.

Ворота медленно, с привычным гудением, открываются. Я въезжаю во двор, но не еду к гаражу. Я останавливаюсь прямо у будки охраны, опускаю стекло. Антон, наш бессменный охранник, выходит мне навстречу.

— Антон, добрый вечер, — киваю я. — Что это за машина?

Он слегка смущается, отводит взгляд, переминается с ноги на ногу.

— Вера Владимировна… — начинает он, и по его виноватому тону я понимаю, что дело плохо. — Хозяин позвонил. Приказал впустить.

— Впустить и?.. — подталкиваю я его, чувствуя, как внутри все сжимается от дурного предчувствия.

Антон наконец смотрит на меня, и в его глазах я вижу сочувствие.

— …и дал разрешение на все действия, которые бригада посчитает нужными.

«Все действия, которые они посчитают нужными».

Эта фраза, сухая и деловая, обрушивается на меня, как ледяной водопад. Я молча поднимаю стекло, отрезая себя от виноватого взгляда Антона. Медленно, очень медленно, я еду по подъездной дорожке к дому.

Сергей не стал ждать. Он не стал ждать завтрашнего утра, моего ответа, подписи на бумагах. Он уже начал. Начал выкорчевывать меня из моего дома. Прямо сейчас.

И в подтверждение этого я слышу невыносимо мерзкий звук пилы...

Я выскакиваю из машины, даже не заглушив мотор. Дверца хлопает за мной, и я почти бегу по каменной дорожке за дом, туда, где находится задний двор и сад.

Но еще не успев завернуть за угол, я понимаю, что все безвозвратно, непоправимо изменилось. Отсюда уже должны были быть видны верхние, плакучие ветви нашей шикарной двадцатилетней ивы. Моей ивы. Но их нет. Небо над тем местом, где она должна была быть, — пустое, пронзительно-голубое.

И сердце, уже в который раз за этот бесконечный день, сжимается от острой, физической боли.

Я ускоряюсь, вылетаю из-за широкой террасы на задний двор и застываю как вкопанная.

Шок.

Огромное, поверженное дерево лежит вдоль всего бассейна, и его ещё живые, но уже обреченные ветви касаются воды. Несколько мужчин в рабочих комбинезонах деловито пилят его толстый ствол на части, чтобы погрузить на большую тачку.

Я хочу закричать, чтобы они остановились, чтобы убрались отсюда. Но из меня, вместе с этим деревом, которое я растила почти половину своей жизни, будто ушли все силы. Руки и ноги мелко дрожат, из глаз катятся горькие слезы обиды. В груди зарождается еще пока маленький, но неотвратимый ураган. Ураган чистой, концентрированной ненависти.

И тут меня кто-то мягко, но крепко подхватывает под руку. — Вер, что происходит?

С широко распахнутыми от непонимания глазами на меня смотрит Зоя.