Развод. Закалённая сталью

Глава 1

— Володя… я попала в аварию.

— Света, ты представляешь, во сколько мне эта встреча обошлась? — раздраженный голос мужа прорезал больничную тишину. — Я же говорил, что сегодня занят! Мне пришлось выйти посреди переговоров с японцами, они теперь думают...

— Володя, — перебила я, сжимая трубку больничного телефона так крепко, что побелели костяшки, — я в больнице. Была авария. Серьезная.

Молчание. Короткое, словно он переваривал информацию, подбирая нужную интонацию.

— Что значит «серьезная»? — теперь в его голосе появилась настороженность, но не та паника, которую я ожидала услышать. Скорее раздражение человека, которому сообщили о срыве важного мероприятия.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по венам разливается что-то холодное и липкое. За окном палаты моросил ноябрьский дождь, и капли стекали по стеклу, как слезы.

— Трещина позвоночника. Врач говорит... есть риск осложнений. Мне нужна операция, и я...

— Господи, Света! — вырвалось у него, и я на мгновение подумала, что он, наконец, понял. Но следующие слова разбили эту надежду вдребезги. — А когда операция? У меня завтра презентация нового проекта, я готовился полгода. Не могу же я теперь всё бросить и...

Слова застряли у меня в горле. Я смотрела на белый потолок с желтоватыми разводами от протечки и пыталась понять, действительно ли мой муж, человек, с которым я прожила столько лет, сейчас жалуется на неудобство моей травмы.

— Завтра утром, — прошептала я. — В восемь.

— Ну, хорошо, — он вздохнул, и я слышала, как он листает что-то — наверное, ежедневник с расписанием. — Я постараюсь освободиться. Но эта ситуация совсем некстати, понимаешь? Как раз, когда дела идут в гору...

Некстати. Моя возможная инвалидность была для него некстати.

— Понимаю, — ответила я тихо, и в этом слове была вся горечь мира.

— Ладно, поговорим позже. Мне нужно вернуться к переговорам. Береги себя.

Гудки короткие. Обрывистые. Как приговор.

Я медленно положила трубку на рычаг и уставилась в потолок. Где-то в коридоре скрипели каталки, торопливо стучали каблуки медсестер, звучали приглушенные голоса. Жизнь продолжалась, а я лежала здесь, на больничной койке, и пыталась понять, когда мой мир начал рушиться.

Может быть, сегодня утром, когда Володя, не поднимая глаз от телефона, буркнул: «Не забудь заехать в химчистку за моими костюмами»? Или неделю назад, когда он пришел домой в час ночи с запахом незнакомых духов и равнодушно соврал про деловую встречу? А может, еще раньше — когда он перестал целовать меня на ночь, отговариваясь усталостью?

Я потянулась за телефоном, чтобы набрать номер Ольги. Дочь. Моя девочка, которая сейчас за тысячу километров отсюда грызет гранит архитектурной науки в Питере. Она должна знать.

— Мам? — голос Ольги был сонным.

— Оль, — у меня дрогнул голос, и я прикусила губу, чтобы не расплакаться. — Я попала в аварию. Я в больнице.

— Что?! — теперь никакой сонливости. — Мам, что случилось? Где? Как?

И вот она — настоящая реакция человека, которому дорог другой человек. Паника, страх, готовность бросить все и мчаться на помощь.

— Я была на Садовом кольце, возвращалась с работы. Машина передо мной резко затормозила, а сзади... — я не могла договорить. Воспоминания о визге тормозов, ударе, звоне разбитого стекла и внезапной тишине, что накрыла меня волной.

— Боже мой, мам! Ты как? Что с тобой?

— Позвоночник. Врачи говорят... — я сглотнула. — Завтра операция. Есть риск...

— Я еду! — отрезала Ольга. — Сейчас же! Первым поездом. Мам, держись, я скоро буду!

Слезы хлынули сами собой. Вот оно — то, чего я ждала от Володи. Безусловная любовь, готовность бросить все ради близкого человека.

— Оленька, не надо, у тебя же сессия...

— К черту сессию! — она почти кричала в трубку. — Ты моя мама! Я не оставлю тебя одну!

После разговора с дочерью я долго лежала в тишине, слушая, как за стеной кто-то всхлипывает — наверное, такая же несчастная, как я. Но почему-то от Олиных слов на сердце стало теплее. Значит, не все потеряно. Значит, есть еще люди, для которых я что-то значу.

А потом, когда за окном совсем стемнело, а в палате включили ночное освещение, ко мне вернулись воспоминания о сегодняшнем дне. Не об аварии — о том, что было до нее.

Утром, как обычно, я встала в половине седьмого, приготовила завтрак, разбудила Володю. Он сидел за столом, уткнувшись в планшет, механически жевал омлет и что-то быстро печатал. На мое «доброе утро», — ответил кивком, не поднимая глаз.

— Сегодня поздно вернусь, — сказал он, допивая кофе. — Важная встреча с инвесторами.

Я кивнула как всегда. Привычно. Покорно. А он уже натягивал пальто, проверял карманы, целовал меня в щеку — быстро, формально, как ставят галочку в списке дел.

— Не жди с ужином, — бросил на ходу. — Если что — буду в «Метрополе», президентский номер забронировал для переговоров.

И ушел, оставив после себя запах дорогого одеколона и ощущение пустоты.

А ведь раньше было по-другому. Раньше он обнимал меня по утрам, шептал что-то нежное на ухо, иногда опаздывал на работу, потому что не мог оторваться от поцелуев. Когда это закончилось? Когда я стала для него частью интерьера, необходимой, но незаметной?

Может быть, тогда, когда он стал директором завода? Или когда появилась эта новая сотрудница — как ее там... Анжела? Да, Анжела. Яркая, как реклама дорогой косметики, с хищной улыбкой и взглядом, который обещал мужчинам все тайны мира.

Я видела ее на корпоративе месяц назад. Она стояла рядом с Володей, смеялась над его шутками, которые дома он считал глупыми, и украдкой касалась его руки, когда подавала документы. А он... он светился от ее внимания, как подросток.

«Толковая девочка, — говорил он потом дома. — Далеко пойдет. У нее коммерческая жилка и... харизма».

Харизма. Я помню, как это слово резануло меня тогда. У меня, значит, харизмы нет? Двадцать три года брака, воспитание дочери, поддержка его карьеры — это не харизма?