Развод. Залечи мои раны

глава 1

Я слышу его шаги за три минуты до того, как поворачивается ключ в замке.

Всегда их слышу. Научилась за семь лет. Тяжёлые, уверенные, чуть сбивающиеся у самой двери — там, где он обычно достаёт телефон, чтобы проверить пропущенные. Иногда мне кажется, что его сердце бьётся в такт этим шагам. Ровно. Властно. Не терпя возражений.

Стою в коридоре, прислонившись к стене. Свет на кухне погасила, оставила только одну лампу в прихожей — он не любит темноту, говорит, что я могла бы и проявить уважение. Поправляю ворот халата, приглаживаю волосы. Старая привычка. Готовиться к его приходу, как к проверке.

Артёмка уснул час назад. После третьего круга «Айболита» он, наконец, закрыл глаза, но руку мою так и не выпустил. Я сидела рядом, пока дыхание не стало ровным. Лоб всё ещё влажный. Температура 37,8, хотя жаропонижающее давала в восемь. Вторые сутки я почти не сплю: днём было всё хорошо, но вот под вечер у него снова жар, не понимаю, в чём причина.

Ключ поворачивается. Щелчок замка как выстрел стартового пистолета. Мои плечи сами собой поднимаются на полсантиметра вверх.

Антон входит с прохладным воздухом подъезда и запахом дорогого парфюма. За ним хлопает дверь.

— Не спишь? — он даже не смотрит на меня, знает, что я стою здесь, всегда встречаю.

— Ждала.

— Чай сделай. Промёрз как собака.

Он проходит на кухню, и я иду за ним, потому что это тоже часть ритуала. Потому что, если я не пойду, он выйдет через минуту и спросит, где его чай, и голос у него будет такой, будто я лично виновата в том, что он замёрз.

Чайник щёлкает. Я завариваю чёрный, крепкий, без сахара. Ставлю кружку перед ним. Он берёт, делает глоток.

— Яна, ты охренела, это же кипяток!

— Ты сказал, промёрз, попросил чай, что опять не так?

— Мне нужно было глотнуть горячего, а не сжечь себе язык и нёбо кипятком. Дура тупая.

Он ставит кружку на стол, и этот звук — глухой удар керамики о дерево — заставляет меня вздрогнуть.

Я не должна вздрагивать. Я знаю, что не должна.

— Как мой сын?

Всегда так Тёму называет, словно это не ребёнок, а очередной его бизнес-инструмент, никакой нежности.

— Температура снова поднялась. Я завтра утром вызову врача.

— Вызывай, — Антон открывает холодильник. — Есть что поесть?

— Могу погреть курицу с овощами, хочешь?

— Вчерашнее? А сегодня ты не готовила ничего?

— Мне было не до еды. Артёмка болеет. Да и ты сказал, что придёшь поздно, я подумала...

Он захлопывает холодильник. Я чувствую, как по спине пробегает холод. Не от прохлады, которую он принёс с улицы. От другого.

— А сам ты, значит, не ела? Худеешь, что ли?

— Я ела с Артёмом.

— С Артёмом. — Он усмехается. — Героическая мать. Голодает, не спит, мучается, а муж пусть жрёт разогретое.

— Антон, прекрати.

— Что прекратить? — Он поворачивается ко мне, и теперь его глаза тяжёлые, с прицелом. — Я прихожу домой после двенадцати часов переговоров, хочу нормально поесть, а мне подсовывают вчерашнее. И это я ещё должен быть благодарен?

Он делает шаг вперёд, и я отступаю, упираясь бедром в край стола.

— Я работаю на эту семью, пока ты сидишь дома. Приношу деньги. Плачу за эту квартиру, за эту кухню, за этот чай. А ты не можешь даже нормальный ужин приготовить.

Я молчу. Научилась молчать. Каждое моё слово — новая искра, каждый аргумент — новое топливо. Он не ищет правду, он ищет повод.

— Молчишь? — Он отворачивается. — Правильно. Молчи.

Муж берёт кружку, снова отпивает чай. Я стою, смотрю на его спину, на идеальный воротник белой рубашки.

И вдруг вижу.

Свет в кухне яркий, безжалостный. Свет падает на шею мужа, на воротник.

На правой стороне, там, где ткань касается кожи, чётко отпечатался полукруглый след.

Помада. Яркая. Вишнёвая.

Не моя. Я не крашу губы уже три года, с тех пор, как он сказал, что это выглядит «вульгарно для женщины, которая сидит дома».

Узел под рёбрами завязывается в привычный ледяной ком. Я научилась его проглатывать. Научилась смотреть сквозь такие вещи.

Но сегодня что-то не так.

Сегодня я смотрю на этот след и не могу отвести взгляд.