Развод. Жена не навсегда

Глава 14. Дно

Когда дверь за Юрой захлопывается и в коридоре гулко отзываются его шаги, в палате становится так тихо, что слышно, как тикают часы.

Врач сказал, что даст нам немного времени с сыном, чтобы остыть, и вернётся позже.

Я стою рядом с Сашей и чувствую: шум только что прошедшей бури всё ещё ходит по стенам, но центр этой бури — мой сын, и сейчас мне нужно быть его поддержкой.

— Мам, — его голос срывается на хрип, — не надо меня жалеть. Просто… дай минуту придти в себя.

Я киваю, сажусь на стул, но не слишком близко, чтобы он не почувствовал давления.

Саша закрывает глаза, сжимает пальцы здоровой руки в кулак и разжимает, будто проверяет, слушается ли его тело.

Он злой, обиженный, распоротый изнутри, и мне больно на него смотреть, но я держусь.

Я больше не та Лена, которая плачет и жалеет всех, кроме себя.

И я не забыла, как ещё несколько дней назад Саша относился ко мне.

— Вода есть? — спрашивает он, не открывая глаз.

— Да, — подаю стакан. Он делает пару глотков, ставит обратно, морщится от боли в груди.

— Знаешь, что самое отвратительное, мам? Я не удивлён. Просто… не удивлён.

Я молчу.

Мне важно, чтобы он выговорился.

Как бы сильно мне ни хотелось наказать Сашу за его поведение, я больше переживаю за то, чтобы он не сделал глупостей на эмоциях.

Сегодня я здесь для поддержки.

— Я думал, — продолжает он, — что такое бывает только в кино. А если и в жизни, то точно не со мной. С кем угодно, только не со мной.

Он усмехается, но без капли смеха. — Спасибо, что сказала. Лучше так, чем потом, когда всё, как всегда, «случайно узнаётся».

— Саша, — я аккуратно сдвигаюсь на край стула, — я понимаю, что тебе больно. И понимаю, что сейчас ты думаешь обо всех не самые мягкие вещи. И это нормально.

Он открывает глаза и смотрит прямо на меня. Взгляд взрослый, упрямый, уже не мальчишеский.

— Я знаю, мам. Просто… это как будто в тебя кинули два камня сразу. Один — Папа, другой — Катя. Я не знаю, от какого больнее.

— От обоих больно, — отвечаю спокойно. — И это пройдёт. Но сейчас тебе нужно поправиться, а всё остальное потом.

Он кивает, смотрит в потолок.

— Я собирался ей сказать, что хочу встречаться. Представляешь? Уже придумал, куда позову. Горько смеётся. — Вот смешно, да?

— Ничего смешного, — говорю я. — Это не про глупость, это про доверие. Его сломали, ты ничего не сделал для этого.

Мы снова молчим.

За дверью кто-то торопится по коридору, вдали звякает металлическая тележка.

— Мам, — вдруг поворачивается ко мне Саша, — папа сказал, ты подала на развод?

— Да, — отвечаю без паузы.

Он долго смотрит в сторону, потом медленно кивает.

— Правильно.

Меня глубоко тревожит, что Саша такой переменчивый: сначала поддерживал отца, теперь меня.

Мне всё ещё больно от его слов и грубости, при любых обстоятельствах Саша не имеет права так относиться ко мне, своей матери.

— Да, Саша, я больше не хочу занимать слабую позицию. Не хочу держаться за человека, которому это не нужно. И тебе советую брать с меня пример.

Саша закрывает глаза, и я уже начинаю привставать с кресла, но он останавливает меня:

— Останься, — просит он. — Просто посиди.

Я придвигаю стул ближе. Беру его за пальцы — осторожно, не за повреждённую руку — и просто держу. Я не говорю «всё будет хорошо». Я говорю правду:
— Мы это переживём. И я прослежу, чтобы тебя больше никто не ранил, пока ты не встанешь на ноги.

— Папа всё равно вернётся, — Саша вдруг крепче сжимает мою ладонь. — Будет пытаться что-то объяснить. Как всегда: «ты не так понял», «я не такой», «так получилось». Ты его знаешь.

— Знаю, — отвечаю спокойно. — Поэтому у меня к тебе просьба: если он начнёт давить, отстаивай свою позицию и свои чувства.

— Договорились, — сухо улыбается он.

Вдруг экран телефона на тумбочке вспыхивает. Имя «Катя» сияет так ярко, будто кричит.

Одно сообщение, второе, третье — пузырьки текста выскакивают один за другим.

Саша отворачивается.

— Не хочу читать.

— Не читай, — говорю сразу. — Ты никому ничего не должен. Ни отвечать, ни объяснять.

Телефон мигает, он берёт его, выключает звук и кладёт экраном вниз.

— Знаешь, — Саша хмурится, — я сначала подумал, что ненавижу её. А сейчас внутри просто пусто.

— Это нормально, — повторяю я.

Дверь приоткрывается.

Заходит врач с медсестрой, в руках плёнка снимков и белый конверт.

— Сотрясение подтверждено, перелома рёбер нет, — говорит он ровно. — Рука: трещина лучевой кости. Поставим фиксирующую повязку, завтра переведём в отделение. Александру нужен покой, в вашем случае минимум посетителей.

— Договорились, — отвечаю за нас обоих. — Сделаем так, как скажете.

Врач кивает и уходит.

Саша вздыхает глубже, словно ему выдали разрешение просто лежать и ни перед кем не оправдываться.

Он закрывает глаза, я вижу, что его веки дрожат не от слёз, а от усталости.

— Мам, у меня просьба… хочу, чтобы пока приходила ко мне только ты. Хорошо?

— Конечно, — отвечаю сразу. — Я сама хотела попросить об этом в регистратуре.

— И ещё, — он открывает глаза, в них снова сталь, — я не хочу видеть их вдвоём ни при каких условиях.

— Я тебя поняла, сын. Думаю, тебе нужно поспать — видно, обезболивающее сильное, у тебя глаза закрываются. Я приеду завтра. Договорились?

— Хорошо, мам. Спасибо.

Я целую Сашу в лоб и выхожу в коридор.

Иду к кулеру, наливаю воду и направляюсь к выходу.
И вдруг слышу эхо знакомых голосов.

Звук доносится из-за угла, из небольшого тупика, где стоит скамья.

Голоса приглушены, но больничные коридоры делают их громче.

Я узнаю их сразу.

Юра и Катя.

Я закрываю глаза на секунду. Держу стакан обеими руками, чтобы не расплескать воду.

Внутри всё холодеет. Мне хочется подойти и высказать им всё, но унижаться я не собираюсь.