Развод. Жена не навсегда

Глава 15. Сейчас я ненавижу всё (Юра Кравцов)

Задержка.

Она произносит это так тихо, будто боится спугнуть собственные слова, а у меня внутри будто кто-то одним движением выдернул вилку из розетки — всё гаснет, и на секунду я не слышу ни ламп под потолком, ни шагов в коридоре, ни собственного дыхания.

Только одно слово стоит колом в горле: задержка.

— Что ты сказала? — спрашиваю, и голос получается слишком ровным, как у человека, который держится за край стола, чтобы не упасть.

— Юра… у меня задержка, — повторяет Катя, прижимая телефон к груди, как школьница дневник. — Небольшая. Может, это просто нервы. Но… я подумала, ты должен знать.

Я смотрю на её розовый чехол со стразами, на торчащую из рукава резинку дешёвого браслета, на блестящий блеск на губах — и чувствую, как злость лезет выше боли. Я впервые вижу её со стороны, без особых чувств. Катя просто ребёнок.

— Сколько дней? — спрашиваю коротко.

— Три… ну, четыре недели максимум, — мнутся её слова. — Я не веду эти календари, ты же знаешь, я в этом ужасна. Всё время забываю.

— Недель? Ты в своём уме, Катя? Почему ты ещё не сделала тест? — спрашиваю резко.

А сам просто пребываю в шоке от её безалаберности.

Во мне всё больше и больше полыхает злость. Катя умеет забывать всё, что не связано с весёлыми историями и блёстками.

Я считаю молча: когда это могло случиться, где мы были, как часто она уходила «к подружке». И выходит мерзкая математика, в которой слишком много переменных.

Катя всё так же молчит.

— Мы идём к врачу, — говорю так же резко. — Сегодня. Сейчас. Разворачиваешься и идёшь со мной к машине.

— Прямо сейчас? — она морщится. — Юр, это неудобно, это же не операция, может подождать. Мне ещё к подружке, помнишь? Мы платья мерить договорились, потом с девочками в бар…

— Хватит, — перебиваю. — Никаких подруг и баров. Тест — сегодня. Врач — сегодня. И дальше живём фактами, а не твоими «может быть».

Катя обижается мгновенно, делает губы бантиком:

— Ты даже не спросил, как я себя чувствую. Мне страшно, если что. Ты на меня орёшь, а мне страшно.

— «Орать» я начну позже, если ты не перестанешь вести себя как подросток, — говорю тихо.

Катя морщит лоб, глядя в пол.

— Теперь отвечай честно, — не отступаю. — С Сашей ваши «просто болтали до ночи» хоть раз закончились тем, что вы переспали?

Катя дёргается, руки сразу начинают шуршать по чехлу, глаза бегут мимо меня.

— Юра, ты опять… — начинает жалобным тоном. — Это неприятно, когда ты так спрашиваешь. Я не обязана отчитываться перед тобой, я взрослый человек, мне двадцать…

Она стискивает телефон так, что побелели пальцы. Молчит. Мне хватает этой тишины.

Я делаю шаг ближе, держу голос в узде:

— Значит, так. Если ты сейчас не можешь сказать мне: «нет, с Сашей не было вообще никогда», то мы делаем вид, что ты сказала «да». И действуем соответственно. Тест, врач, а дальше — ДНК по срокам, если понадобится. И никаких истерик про «я не вещь». Ты не вещь. Ты — источник проблем, которые надо решать.

— Ты ужасный, — выдыхает она, и глаза тут же наполняются обидой. — Я с тобой поделилась новостями о потенциальной беременностью, а ты мне говоришь, что я «источник проблем». Я думала, ты обрадуешься.

— Чему именно я должен обрадоваться? — улыбаюсь криво. — Тому, что мы стоим у палаты моего сына с которым ты тоже спала и обсуждаем твою задержку? Или тому, что я не уверен, чей это «радостный» исход?

— Ничей, — резко бросает она. — Он твой. Слышишь? Если там вообще что-то есть, это твоё. Не смей думать на кого-то другого, особенно на Сашу.

Я смотрю, как она впервые за всё время говорит жёстко, без визга и без детской мимики. На секунду почти верю. Почти. Но память тут же подсовывает картинки: её «оставалась у Саши до ночи», её «мы близко общаемся», её молчание на прямой вопрос.

— Ладно, — выдыхаю. — Допустим, твой вариант. И я очень надеюсь, что никто об этом не знает, и это не дойдёт до Саши каким-то образом.

— Я никому не говорила, — обиженно шепчет она. — Тем более Саше, он и так злой.

— Отлично. И ещё. Если врач подтвердит беременность, то я беру всё на себя: клиника, анализы, что дальше — решим вдвоём.

— А если я решу, — поднимает подбородок, — что хочу оставить? Это моё тело. Моё решение. Ты тут кто, чтобы диктовать, что мне делать?

— Тот, кто будет потом жить с последствиями, — отвечаю без колебаний. — И тот, кто не позволит тебе совершить такую ошибку.

— «Ошибку»? — она почти захлёбывается. — Ребёнок — это ошибка?

— Сейчас — да, — произношу медленно. — После того, как ты «поддерживала» моего сына. Прости, но да.

Она хлопает ресницами, как от пощёчины. Внутри меня всё уже не кипит, а леденеет.

— Пошли, — говорю, беря её за локоть. — Поедем.

— Прямо сейчас? — упрямо.

— Делать тест.

— Прямо сейчас?

— Да. Прямо сейчас, Катя.

Она вырывает локоть:

— Я не поеду, если ты будешь говорить со мной в таком тоне. Ты командуешь, как будто я тебе что-то должна.

— Должна только одно — правду, — отвечаю. — И ты её не сказала. Ни мне, ни себе.

На секунду мы замолкаем.

— Ладно, — наконец бросает она. — Тест — так тест. Но если он покажет две полоски, я решаю. Ты не имеешь права на меня давить.

— Иметь право — это, когда ты не связываешься с отцом и сыном одновременно, Катя. Уяснила?

— Ты… мерзкий, — шепчет она, и глаза опять блестят по-детски. — За что ты меня так ненавидишь?

— За то, что ты ребёнок, который играет со спичками в сухом сарае, — говорю и сам себе удивляюсь, насколько ровно это прозвучало. — Поехали.

Она кивает, и мы двигаемся на парковку.

— Юр, — вдруг тихо, — если вдруг… если окажется, что это правда, ты… ты не бросишь меня?

Я смотрю на неё. Слово «бросишь» в этом контексте звучит как чужой язык. Я не знаю, что ей ответить, потому что любой ответ сейчас — обещание, а обещания в этих условиях ничего не стоят.