Развод. Жена твоих кошмаров

Глава 11. Проснулся

Я прошла в кабинет. Включила компьютер, и тихий гул системного блока показался мне в этой гробовой тишине ревом самолетного двигателя. На мониторе был открыт файл, который я вымучивала полночи, пока Илья спал своим бесстыдным сном праведника.

Исковое заявление о расторжении брака...

Сухие строчки, стандартный шрифт, отсутствие эмоций. В графе «причины» я написала: «Не сошлись характерами». Слишком мелко и постно для того ада, что полыхал у меня в груди, но суду не нужны мои слезы. Суду нужны факты.

Я нажала «печать», и принтер отозвался деловитым шуршанием. Первый лист пополз наружу, медленно и неумолимо. Черные буквы ложились на белоснежную бумагу, отсекая от меня годы семейной жизни, которые я считала счастливыми. Щелк... второй лист. Щелк... третий. Бумага была еще теплой, пахла краской и офисом. Я хладнокровно проставила подписи и пошла на кухню.

На плите стояла кастрюля с солянкой.

Когда я открыла крышку, по кухне поплыл аромат копченостей, лимона и маслин. Запах, который мой муж обожал больше всего на свете. Я ведь вчера специально бегала за самым лучшим балыком, выбирала каперсы, варила наваристый бульон, чтобы сегодня утром, когда у моего ненаглядного будет раскалываться голова, подать ему это спасение в красивой тарелке. С густой сметаной и зеленью. Чтобы он прихлебывал, жмурился от удовольствия и говорил: «Светик, ты у меня золото».

Золото. Ну да. Удобный такой металл, мягкий, пластичный. Хочешь - в колечко согни, а хочешь - в ломбард сдай.

К горлу подкатила тошнота. Эта солянка в моих глазах вдруг превратилась в символ моего бесконечного, тупого терпения. В символ того, как я годами обслуживала чужой комфорт, пока муж позволял любовнице вешаться себе на шею.

Я схватила кастрюлю. Она была тяжелой, еще храня остатки тепла. Дошла до туалета, рывком подняла крышку унитаза и... просто перевернула кастрюлю.

Бульк.

Густое варево с шумом ухнуло вниз. Ошметки лимона, кружочки оливок, дорогое мясо - всё это смешалось в одну грязную кучу. Я нажала на кнопку слива, и звук воды показался мне оглушительным, как финальные аккорды похоронного марша по нашему браку.

Прощай, семейный уют. Прощай, заботливая женушка. Смывайся.

Вернувшись на кухню, я принялась за остальное. Руки работали быстро, почти яростно. Оливье - в ведро. Нарезку - туда же. Бутылку с дорогим марочным напитком Ильи я без колебаний вылила в раковину. Темная струя весело зажурчала, унося в канализацию остатки нашего фальшивого праздника.

Потом я начала мыть посуду. Терла тарелки губкой с таким остервенением, будто пыталась стереть саму память о том, что мы из них ели. Вода была почти кипятком, она обжигала пальцы, но я этого не замечала. Мне нужно было уничтожить каждый запах, каждую крошку, каждое напоминание о том, что здесь еще вчера жила семья. Только скрип чистого фарфора в мертвой тишине. Только холодный блеск пустой столешницы.

Когда я закончила, кухня стала стерильной. Никаких крошек или полотенец на спинках стульев. Пустота.

Я пошла в спальню и переоделась. Сняла домашний халат, в котором всегда чувствовала себя уютно, и надела строгую черную водолазку и джинсы. Волосы убрала в жесткий узел. Никакого макияжа, только бледное лицо и глаза, которые, кажется, за ночь стали стальными. Села на кухне, положила перед собой папку с распечатанным заявлением и стала ждать, безразлично листая новости в своем телефоне.

Прошел примерно час, прежде чем тишина в квартире начала отступать под звуками пробуждения моего мужа. В глубине коридора послышалась расслабленно-сонная возня. Я сидела неподвижно, как изваяние, и ловила каждый звук, ставший для меня теперь чужим и враждебным. Вот скрипнула кровать - он сел. Вот его тяжелые, уверенные шаги прогрохотали по паркету в сторону ванной. Потом последовал характерно небрежный хлопок двери.

Судя по ритму его движений, Илья чувствовал себя вполне сносно. Обычный посленовогодний режим здорового крепкого мужчины, который уверен, что мир вращается вокруг него, а вчерашний инцидент - лишь досадная мелкая рябь на зеркальной глади его безупречного существования. В его голове наверняка уже прокручивался привычный сценарий: он сейчас войдет и притянет меня к себе, пахнущий сном и мятной пастой, и я, конечно, растаю. А потом налью ему тарелку горячей соляночки, и мы проведем этот день в уютном коконе, лениво доедая вчерашние салаты под бубнеж телевизора...

Ага, щас.

Дверь на кухню рывком открылась, и Илья буквально ввалился в дверной проем. На нем были одни только боксеры, выгодно подчеркивающие его мощную фигуру. Весь взлохмаченный, с лицом, еще припухшим от долгого сна, он стоял, жмурясь и потирая заспанную физиономию ладонью, и на его губах блуждала ленивая, непрошибаемо-самодовольная улыбка хозяина жизни.

Это была улыбка человека, который точно знает: дома его ждут, понимают и всегда обслуживают. Еще вчера этот вид его растрепанных волос, эта мужская расслабленность и полуулыбка вызывали у меня прилив какой-то щемящей, почти материнской нежности. Мне хотелось подойти, пригладить его вихры и уткнуться носом в плечо.

Но сегодня... сегодня при взгляде на него во мне взметнулось нечто темное и острое.

Дикое, неконтролируемое желание взять что-нибудь тяжелое и с размаху стереть это самодовольство с его лица.

- У-у-у, Светик... - прохрипел он, сладко потягиваясь так, что хрустнули позвонки. - Ну и ночка. Голова как арбуз. Слушай, там в кастрюле спасение мое еще осталось? Наливай, а то я сейчас в обморок упаду от жажды.

Он прошел к холодильнику, даже не глядя на меня. Он был настолько уверен в своей непогрешимости и в моей удобности, что его даже не насторожила тишина.

- Слушай, а че так тихо? - он дернул ручку холодильника, глянул внутрь на пустые полки и замер. - Э... Свет? Я не понял, а где еда? Где всё?

Муж медленно обернулся. Его сонный взгляд наконец-то наткнулся на меня, сидящую за пустым столом с документами, и он нахмурился.