Ребенок для министра

Глава 11. Алексей

Глава 11. Алексей

Я с силой растираю виски.

Огромные цифры в отчёте плывут, превращаясь в серые пятна. Проект застройки тормозит, в министерстве дышат в спину и тучи сгущаются, а дома… дома меня ждёт продолжение этого бесконечного «бизнес-плана» по производству наследника.

Встаю из-за стола, отшвыривая ручку. Она катится по дорогому дереву, замирая у самого края.

Приезжаю домой за полночь. Иду сразу на кухню. Хочу найти то, что перебьёт привкус этого дня. Марина, скорее всего, уже спит или делает вид. После её звонка, в обед, мне не хочется её видеть. И что-то мне подсказывает, что она обиделась. Но это взаимно.

Я уже почти дохожу до кухни, как вдруг замираю.

Из прачечной, дверь в которую приоткрыта, доносится странный звук. Тонкий, прерывистый. Кто-то… напевает? Приятно мурлычет? Или просто вздыхает?

Я с интересом толкаю дверь плечом, готовый к серьезному разговору с Ниной за то, что она не спит в два часа ночи. Но слова застревают в горле.

У гладильной доски стоит девчонка. Маленькая, в этой нелепой серой форме, которая ей явно велика в плечах. Она склонилась над моей рубашкой, прижимая утюг, и облако пара окутывает её лицо.

Она такая простая и в этом облаке пара. Словно из детства. Бабушка так гладила все наши вещи. Меня на миг возвращает в забытое прошлое.

Девчонка резко вскидывает голову, замечая моё отражение в стеклянной дверце шкафа.

— Ой! — она вздрагивает так сильно, что утюг едва не летит на пол.

И тут же оборачивается, вжимаясь спиной в доску. Черт! Вот дурак. Напугал.

Огромные зеленые глаза широко распахнуты, как у зверька, которого загнали в угол в чужом лесу.

— Простите… я… я думала, все спят, — лепечет она, судорожно обтирая ладони о передник.

— Кто вы? — мой голос звучит резче, чем я хотел, оглядываю ее и понимаю, что сморозил глупость. Видно же, что она наша новая горничная.

— Надя… – сиплет, – … горничная. Я просто хотела закончить с рубашками… Марина Игоревна сказала, чтобы к утру было готово.

Она растерянно и виновато опускает глаза, и я вижу, как дрожат её пальцы.

На ней нет ни грамма косметики, кожа бледная, а под глазами — тени от усталости. Девчонка очень устала и продолжает работать. Мне становится неприятно. Мне нужны рубашки, но не такой ценой. Внутри неприятно колет.

— Сейчас два часа ночи, Надежда, — говорю я, сдавливая голос, делаю шаг в комнату. – Вам пора спать.

Она отступает, насколько позволяет гладильная доска.

— Я знаю… простите. Я сейчас всё уберу и уйду.

Я смотрю на рубашку, которую она гладила. Моя любимая. Она выглажена так идеально, как Нина не делала никогда. С какой-то фанатичной аккуратностью.

— У вас хорошо получается, но вам лучше идти спать, — говорю я, сам не понимая, зачем затягиваю этот разговор.

— Я… я привыкла работать ночью. Тише… — она на секунду поднимает взгляд, и в нём мелькает такая неприкрытая, честная растерянность, что я невольно задерживаю дыхание.

В ней нет этой липкой угодливости и приторности.

– Вы сегодня вышли на работу?

– Да. Меня Стас сегодня привез.

– Стас? – спрашиваю настороженно.

– Да.

– Хорошо... – задумчиво тяну. — Оставь это, — приказываю я. — Иди спать.

— Но Марина Игоревна…

— Я сам поговорю с Мариной Игоревной. Иди.

Она кивает, хватает какую-то тряпку и буквально выскальзывает мимо меня.

Когда она проходит рядом, я снова чувствую этот запах. Запах живого человека. Невольно усмехаюсь.

И некоторое время стою в пустой прачечной ещё несколько минут.

Беру рубашку, которую она только что гладила. Ткань ещё тёплая.

«Надежда», — мысленно повторяю я.

Марина сказала, что сама выберет суррогатную мать.

Сказала, что «уже присмотрела вариант».

Я не поверил ей. Но … смотрю на закрытую дверь, за которой скрылась эта девчонка. И впервые за долгое время чувствую, как по спине пробегает холодок. Черт!

Марина никогда ничего не делает просто так. Всё это начинает складываться в картинку, от которой мне хочется разбить это чертово зеркало. Завтра с ней поговорю.