Ребёнок ночи

1 Глава. Дом запретов.

Дом запретов

В этом городе ночь никогда не приходила тихо.

Стоило солнцу коснуться крыш, как улицы начинали пустеть. Женщины торопливо снимали с веревок белье, будто даже белые простыни могли привлечь к себе чужой взгляд из темноты. Матери звали дочерей по именам, строго, тревожно, не позволяя тем задержаться у калиток ни на минуту дольше. Отцы выходили на крыльцо, смотрели вдоль улицы и проверяли засовы на дверях так тщательно, словно за порогом уже стояла сама смерть.

Ставни закрывались одна за другой.

Сначала на главной площади, где днем торговали хлебом, молоком и тканями. Потом в узких переулках, где дома теснились друг к другу, будто тоже боялись остаться в одиночестве. Последними гасли окна у церкви. После вечерней молитвы священник запирал тяжелые двери, и даже колокол молчал до рассвета.

Люди говорили, что после заката город принадлежит не им.

После заката выходил он.

Ребенок ночи.

Так его называли шепотом, почти не разжимая губ. Одни говорили, что он был юношей с лицом ангела и глазами мертвеца. Другие клялись, что видели его тень на крышах, быструю и бесшумную. Третьи уверяли, что он стоял у их окон и смотрел внутрь, выбирая, кого заберет следующим.

Особенно берегли дочерей.

— Не задерживайся у ворот, — говорили матери.

— Не смотри в темноту, — предупреждали отцы.

— Не отвечай, если ночью кто-то позовет тебя по имени.

Каждая девушка в городе знала эти слова с детства. Их повторяли так часто, что они становились частью молитвы, частью хлеба на столе, частью страха, которым пахли дома после захода солнца.

Алания тоже знала.

Она жила на окраине, в доме с узкими окнами и высоким забором. Дом был крепкий, чистый, строгий. В нем не было ничего лишнего: ни ярких занавесок, ни легкого смеха, ни цветов на подоконниках. После смерти матери отец убрал почти все, что напоминало о прежней мягкости. Остались иконы, тяжелый стол, ровно сложенные полотенца и правила.

Правила были везде.

Не говорить громко.

Не смеяться без причины.

Не спорить со старшими.

Не выходить одной.

Не стоять у окна после заката.

Последнее правило отец повторял чаще остальных.

— Темнота смотрит в ответ, Алания, — говорил он, закрывая ставни. — И не всякий взгляд можно выдержать.

Ей было восемнадцать, но иногда в этом доме она чувствовала себя ребенком, которому нельзя даже дышать без разрешения. Отец любил ее, она знала это. Его любовь была в горячем хлебе по утрам, в починенной защелке на ее сундуке, в теплой шали, которую он молча оставлял на спинке стула, когда наступали холода.

Но та же любовь была и в запретах.

В его суровом взгляде.

В молитвах, которые длились дольше, если накануне она улыбнулась кому-то у колодца.

В тяжелом молчании, если Алания спрашивала о том, о чем девушке, по мнению отца, не следовало спрашивать.

Она не хотела быть дурной дочерью.

Не хотела позорить его имя, не хотела идти против Бога, не хотела причинять отцу боль. Когда он читал молитвы, Алания стояла рядом, опустив голову. Когда он говорил, она слушала. Когда он велел ей зажигать лампу до темноты и не приближаться к окнам, она кивала.

Снаружи она была послушной.

Внутри — нет.

Внутри у нее жила беспокойная, упрямая искра. Она вспыхивала каждый раз, когда за ставнями сгущалась ночь. Каждый раз, когда город замирал, будто сам себя хоронил до утра. Каждый раз, когда луна поднималась над крышами, серебряная, холодная и свободная.

Алания не боялась ночи.

Она боялась только прожить всю жизнь за закрытыми ставнями.

Вечером отец, как всегда, обошел дом. Его шаги были тяжелыми и размеренными. Сначала он проверил дверь в сени, потом окно у печи, потом заднюю калитку. Алания сидела за столом и перебирала засушенные травы, отделяя листья мяты от тонких стеблей. Работа была простая, но пальцы слушались плохо. Все ее внимание было там, за стенами дома, где воздух уже темнел и становился прохладным.

— Сегодня на площади опять говорили о нем, — произнес отец.

Алания подняла глаза.

— О ком?

Отец посмотрел на нее так, будто сам вопрос был опасен.

— Ты знаешь о ком.

Она опустила взгляд к травам.

— О Ребенке ночи?

Тишина стала острее.

— Не произноси это в доме.

— Все его так называют.

— Все много чего говорят. Не все стоит повторять.

Отец подошел к окну и задвинул ставню. В комнату сразу стало меньше света.

— У мельника пропала племянница, — сказал он глухо. — Вчера вечером. Домой не вернулась.

Алания замерла.

— Может, она ушла к родственникам?

— Ночью?

— Люди иногда уходят не потому, что их кто-то забрал.

Отец резко обернулся.

— Не говори о том, чего не понимаешь.

Она сжала губы. Возразить хотелось. Очень хотелось. Но спорить с отцом было все равно что бросать камень в церковную стену: камень отскакивал, а на душе оставалась вина.

— Прости, — сказала Алания тихо.

Отец смотрел на нее долго. В его лице было что-то большее, чем гнев. Страх. Старый, глубокий, прочно вросший в него.

— Я берегу тебя, — произнес он уже тише. — Ты думаешь, мои запреты жестоки. Когда-нибудь поймешь, что мир куда жестче.

Алания ничего не ответила.

Он подошел ближе, положил руку ей на плечо. Ладонь была тяжелой, шершавой от работы.

— После молитвы сразу в комнату. И к окну не подходи.

— Хорошо, отец.

Она сказала это послушно. Так, как он хотел услышать.

Но сердце ее уже билось иначе.

Позднее они молились перед иконами. Огонек лампады дрожал, отбрасывая на стены теплые тени. Отец шептал слова с такой силой, будто пытался не попросить защиты, а выстроить ее вокруг дома камень за камнем. Алания повторяла за ним, но мысли ее сбивались.

За ставнями была ночь.

Живая.

Настоящая.

Она представляла пустую улицу, влажные камни под ногами, запах травы у заборов, прохладу, касающуюся лица. Там никто не поправлял бы ее платок. Никто не говорил бы, что девушке неприлично смотреть прямо. Никто не требовал бы опустить глаза.