Ребенок с гарантией. Мы не твоя семья!

20.2

— Нет, я… все готово, — неуверенно улыбаюсь, приятно удивленная предложением помощи. Я уже и забыла, что это такое...

Пока я размышляю, помещение наполняется приятной негромкой мелодией.

Вскидываю взгляд на Александра.

— У вас музыка такая же, как в ресторане, — говорю машинально, ставя перед мужчиной чашку. Нахмурив брови, припоминаю, что и в машине, кажется, играла она же.

— Этой мой ресторан.

Это признание заставляет меня застыть от изумления. Широко распахиваю глаза, глядя на него. Разве бывают такие совпадения?! Как же это?

— Я не часто там ужинаю, — заметив мою реакцию, Александр расправляет широкие плечи и спокойно добавляет. — По настроению.

— По настроению? — с трудом повторяю я за ним, все еще ошеломленная этой новостью.

— Олесь, достань сыр, я пока хлеб нарежу.

И это все?! Пытаюсь поймать взгляд карих глаз, но Александр на меня не смотрит. Нарезает буханку хлеба. Не могу поверить! Он так просто это сказал: “это мой ресторан…”

Переступаю с ноги на ногу. Неужели ему не удивительно? Даже самый циничный скептик не мог бы не увидеть в этом некую “метку” судьбы. Все еще под впечатлением от его слов, открываю широкий двустворчатый холодильник. На секунду буквально зависаю от многочисленных стеклянных боксов с готовой едой. Глаза разбегаются от многообразия и обилия блюд. “Оливье”, “Гранатовый браслет”, холодец, мандарины, красная, черная икра…

— Почему у вас все это в холодильнике? — обескуражено оборачиваюсь к Александру.

— Что именно? — он, как всегда, сама невозмутимость.

Озадаченно наблюдаю, как Александр берет чайник и неспешно наливает мне чашку чая.

— Я имею в виду, — одергиваю рубашку на бедрах, — почему блюда, которые обычно подают на Новый год?

— А почему бы и нет? — выразительные брови слегка приподнимаются на бронзовом лице. — Зачем ограничивать себя только одним днем в году? — обаятельно подмигивает мне Александр. — Кто вообще придумал эти границы и правила? - ставит напротив моей тарелки сахарницу.

— Ну, для чего-то их все-таки придумали? — нетерпеливо отодвигаю к дальней стенке холодильника контейнер с “сельдью под шубой” и на цыпочках тянусь к нарезке сыра.

Как высоко! Прикусываю язык от усердия, только ничего не выходит. Мое сердце делает резкий рывок, когда жилистая рука неожиданно опускается над моей головой прямо поверх дверцы холодильника.

Александр, как всегда, передвигается совершенно бесшумно. На секунду чувствую ягодицами плотную ткань его джинс. Мои бедные нервы натягиваются, словно канаты, стоит его смуглым пальцам случайно коснуться моих, когда мы одновременно тянемся к нарезке сыров. Его взгляд погружается в глубину холодильника, а когда он наклоняется, горячее дыхание с мятными нотами касается моей щеки. Этот момент, кажется, бесконечностью, и я не могу сдержать волнующую дрожь в пальцах.

— Для того чтобы нарушать, – отвечает он хрипло, и мне приходится вспоминать, о чем вообще шла речь.

Ладони тянутся к щекам, и я с досадой приказываю себе успокоиться.

Правила… Если так подумать, то я согласна с ним. Правда заключается в том, что мы сами создаем праздник в нашей жизни. Но, вместе с тем, я чувствую, что все куда гораздо глубже. Меня переполняет любопытство, и я не могу удержаться от вопроса:

— Так, почему же? — все еще находясь в полном раздрае, задаю вопрос дрожащим голосом.

— Возможно, — Александр отходит от меня к столу и, прежде чем ответить, задумчиво потирает подбородок пятерней, — потому что долгое время у меня его не было.

— Кого? — спрашиваю почему-то робким шепотом, замирая с пустой чашкой в руках.

— Нового года, — опускается на стул и складывает руки на груди.

Его взгляд становится мрачным, будто я напомнила ему о чем-то давно забытом и болезненном. Прикусываю щеку изнутри… чтобы это ни было, я не хотела!

Этот тонкий намек на боль невольно затрагивает меня, заставляя сочувствовать. Но, одновременно с этим, я ощущаю смятение. В этой смеси эмоций есть что-то, что не даёт мне покоя. Это «что-то» заставляет меня сложить в голове миллион гипотез. И в этот момент я четко понимаю, что даже у такого сильного, как ОН, человека есть свои раны. И он ревностно оберегает их от чужих глаз.

— Трудное детство, — бросает Александр безразлично, отмахиваясь от темы. Затем внезапно поднимается с места, чтобы отодвинуть для меня стул. — Возможно, будь у меня такая старшая сестра, как ты, — на секунду уголок его рта будто нехотя приподнимается, а взгляд обращается в сторону мирно играющей на пледе Кристины, — все сложилось бы по-другому. Садись, — приглашает меня присесть, резко меняя тему разговора.

По непроницаемому взгляду Александра понимаю — эта тема закрыта. Табу.