Рецепт для злодейки

Глава 1. Пробуждение в чужой коже

Боль.

Не просто головная боль. Это было похоже на то, как будто кто-то вогнал раскаленный лом прямо в основание черепа и методично, с садистским удовольствием, проворачивал его. Светлана Орлова застонала, пытаясь открыть глаза. Веки казались свинцовыми, слипшимися. Воздух был спертым, пахнущим пылью, воском и чем-то еще… химическим, терпким, как аптечный склад.

Где я? Что… что случилось?

Память выдавала обрывочные кадры: бесконечная смена в реанимации, крики «Скорая!», яркие фары несущейся куда-то машины, лицо фельдшера Вани в напряженной тени… И вспышка. Ослепительно-белая, беззвучная вспышка, содравшая реальность как старую кожу.

Она попыталась пошевелиться. Тело отозвалось протестом – чужим, тяжелым, неудобным. Каждая мышца ныла, суставы скрипели, будто не смазанные годами. Она привыкла к своей фигуре – крепкой, немного угловатой от постоянного напряжения и недосыпа, с ладонями, знающими вес скальпеля и шершавыми от антисептика. А это… это было тело куклы. Изящное, но какое-то хрупкое, с непривычно тонкой талией, утянутой чем-то плотным и неудобным. Руки… Она подняла руку перед лицом, едва разлепив веки в полумраке. Длинные, тонкие пальцы с идеально овальными ногтями цвета лунного камня. Свои ногти она всегда стригла под корень, чтобы не мешали в перчатках.

Блин, Марья Ивановна, хватит уже шутить! – пронеслось в голове саркастической мыслью о коллеге, любительнице розыгрышей. Дорвались до грима и парика после корпоратива?

Но грим не пахнет пылью веков и не ощущается так… реально чужим. Она лежала не на своем продавленном диване, а на чем-то огромном, жестком, под балдахином из тяжелой, темной ткани. Сквозь щели в пологах пробивался слабый, сизый свет – то ли рассвет, то ли луна.

Паника, холодная и липкая, начала подползать к горлу. Инсульт? Опухоль? Кома? – профессиональный анализ цеплялся за знакомые диагнозы, пытаясь объяснить необъяснимое. Но ни один диагноз не предполагал ощущения другого тела.

Светлана с трудом приподнялась на локтях. Голова закружилась, мир поплыл. Оч-чень похоже на гипоксию или сильнейшую интоксикацию, – констатировал внутренний врач. Она глубоко вдохнула, заставляя легкие работать. Воздух все тот же – пыльный, с горьковатым привкусом.

Надо свет. Надо понять, где я.

Она сбросила с себя нечто мягкое и скользкое – ночную рубашку? – и неуклюже сползла с высокого ложа. Ноги подкосились, она едва удержалась, схватившись за холодную резную спинку кровати. Камень? Дерево? Металл? Что-то твердое и ледяное. Опираясь на эту опору, она сделала шаг. Пол под ногами был гладкий, холодный – каменные плиты? Еще шаг. Темнота сгущалась за пределами островка кровати. Где-то в углу что-то слабо блеснуло – отражение?

Окно. Надо к окну.

Она двинулась на ощупь, спотыкаясь о невидимые в темноте предметы. Нога больно ударилась о что-то низкое и твердое – табурет? Стул? Проклиная все на свете, Светлана шаркала дальше, натыкаясь на громоздкую мебель, ощупывая стены – шероховатый камень, местами покрытый тканью. Гобелен? От него пахло старой пылью и… чем-то зловещим, смутно знакомым. Формальдегидом? Нет, не то. Тяжелее.

Наконец, пальцы наткнулись на грубую, плотную ткань – шторы. Огромные, неподъемные. Она ухватилась за складки, впиваясь пальцами, и с тихим стоном усилия дернула на себя. Материя неохотно поползла, пропуская узкую полосу тусклого, пепельного света. На окне в углу стояла хрустальная ваза с увядающими белыми цветами. От них исходил слабый, почти призрачный серебристый отсвет, едва различимый в темноте, и витал едва уловимый холодный, сладковатый аромат. И вдруг - будто кто-то вылил за шиворот ледяной воды, смешанной с жидким азотом. Мурашки побежали по коже, сжимаясь в ледяные кольца. И в этот миг, сквозь пелену физического шока, в сознание ворвался... обрывок.

Не мысль, не образ, а чистая, чужая эмоция. Густая, как смола: презрение, смешанное с холодным, зловещим удовлетворением. Кто-то где-то торжествовал, и это торжество, липкое и отвратительное, коснулось ее мозга ледяным щупальцем. Света стояла, трясясь, не в силах понять ни причину холода, ни источник этой чужой, ядовитой радости.

Света было мало, но достаточно, чтобы различить контуры комнаты. Огромной. Высокой. Мрачной. Каменные стены, темное дерево массивной мебели, зловещие очертания гобеленов с неясными, но тревожными сюжетами: драконы? Битвы? Жертвоприношения? Камин, черный и холодный, как зев. И… прямо перед ней, в тяжелой золоченой раме – большое овальное зеркало.

Сердце Светланы бешено заколотилось, дышать воздухом стало труднее. Она стояла спиной к зеркалу. Посмотреть? Не смотреть? Страх сковал ее. Что она увидит? Свое изможденное после смены лицо? Или…

Трусиха, – мысленно пнула она себя, заставляя ноги сделать последние шаги. Врачи не боятся правды. Даже самой мерзкой.

Развернулась. И замерла.

В зеркале, в сизом полумраке, на нее смотрела Незнакомка.

Ослепительная. Ледяная. Мертвая.

Это не я.

Мысль пронеслась чистой, кристальной волной ужаса. Волосы. Густые, как смоль, прямые, как струя, ниспадающие тяжелой волной ниже плеч. Иссиня-черные. Не ее привычный русый беспорядок. Лицо. Совершенное. Безупречно овальное, с высокими, резко очерченными скулами, тонким прямым носом, бледной, как фарфор, кожей без единой поры. Губы – естественно-розовые, но сложенные в тонкую, надменную, недобрую линию. А глаза…

Светлана вжалась в холодную стену за спиной, не в силах оторвать взгляд. Глаза. Огромные, миндалевидные, с резко поднятыми к вискам внешними уголками – «лисьи». Цвет – глубокий, холодный сапфир, лишенный всякого тепла. И взгляд… Пустой. Отстраненный. Как у дорогой фарфоровой куклы, застывшей в вечной гримасе презрения. Или у трупа, внезапно открывшего глаза.

Это не я! Это не я!!! – кричало внутри.

Она судорожно поднесла дрожащую руку к лицу – к тому лицу в зеркале. Длинные, холодные пальцы Незнакомки коснулись ее же щеки. Совершенно одинаковое движение. Зеркало не врало.