Рецепт для злодейки

Глава 15. Пыль Прошлого и Незримый Глаз

Недели спустя после ее ночного бегства к мельнице, замок де Вальер погрузился в состояние, напоминающее затишье перед бурей.

Алистер начал появляться в Большом Зале. Его фигура, все еще несущая следы истощения, была облачена в привычную броню холодной отстраненности. Лишь тень, мелькавшая в глубине серых глаз при резком движении, или чуть более сдержанный жест больной рукой выдавали остатки физической слабости. Он избегал ее взгляда, но избегал и открытой вражды – между ними установилось хрупкое, молчаливое перемирие, основанное на медицинской необходимости и взаимном недоумении.

Одор же стал воплощением этого тревожного затишья. Он не вызывал ее для ледяных бесед, не устраивал явных провокаций. Он просто был. Его фигура мелькала в конце длинных коридоров, когда Светлана проходила по ним; его силуэт вырисовывался у окна кабинета, когда она пересекала двор; его ледяной, всевидящий взгляд ловил ее через толпу слуг во время редких обедов в Зале. Его присутствие ощущалось не как действие, а как состояние – тяжелое, давящее, насыщенное подспудным ожиданием.

Исчезновение сливы стало кульминацией этого немого давления. Оставленная как зловещая визитная карточка в ночь ее возвращения от Бенедикта, идеально спелый плод просто… испарился. Бесследно. Бесшумно. Ни пылинки, ни капли сока на полированном столе.

Сообщение было яснее слов: Твои тайны – мои тайны. Твои шаги – под моим контролем. Исчезнуть можешь и ты. Этот акт бесшумного устрашения поселил в Светлане глухой, постоянный страх, смешанный с яростью. Она чувствовала себя мышью в лабиринте, за которым наблюдает безжалостный кот.

Светлана ответила на это давление погружением в записи Бенедикта с фанатичным усердием. Страницы его блокнота, заполненные аккуратным, но местами дрожащим от волнения или гнева почерком, стали для нее окном в агонию Элианы. Она читала не сухие медицинские отчеты, а хронику медленного убийства, написанную рукой свидетеля, бессильного предотвратить катастрофу.

Симптом за симптомом вставал перед ее внутренним взором: не просто нарастающая слабость, а«исчезновение жизненных сил, как вода из пробитого кувшина. Не просто головокружения, а мир, вращающийся в кромешной тьме, даже при ярком свете. Тремор рук, превращавший некогда изящные движения Элианы в жалкие, неуправляемые подергивания. Выпадение густых каштановых волос клочьями, оставлявшее на подушке жутковатые «гнезда». Странные, похожие на ржавчину, металлические прожилки на ногтях – признак, заставивший Бенедикта содрогнуться в своих записях. Мелкие, болезненные язвочки на нежной слизистой рта, мешавшие есть и говорить. Бессонница, сменявшаяся периодами смертельной усталости. Кошмары, о которых Элиана шептала лишь самым доверенным служанкам, уже запуганным до полусмерти.

Бенедикт был скрупулезен. Он не просто фиксировал симптомы; он сравнивал их с известными ему случаями отравлений, выписанными из пыльных фолиантов Оксенфорда и мрачных трактатов, купленных за немалые деньги у странствующих аптекарей. Его подозрения быстро сфокусировались на двух агентах: соединениях ртути («жидкое серебро», использовавшееся шарлатанами и недобросовестными лекарями) и редком, коварном токсине болотного гриба, известного в здешних краях как «Поганка Теней». Самое страшное – Бенедикт заподозрил синергию: токсин гриба не просто убивал сам по себе, он усиливал и ускорял разрушительное действие ртути, делая отравление практически необратимым на поздних стадиях.

Светлана читала и чувствовала, как леденящий ужас смешивается с жгучей яростью. Он описывал свои попытки бороться, анализировать. Как он тайком брал пробы еды и питья Элианы – супа, хлеба, воды из ее кувшина, даже вина из ее кубка. И как эти пробы странным образом «портились» – мутнели, меняли запах, а то и вовсе подменялись на явно фальшивые, не содержащие искомых ядов, образцы.

Кто-то работал против него, методично уничтожая улики и дискредитируя его методы. Отдельные страницы блокнота, испещренные гневными пометками, были посвящены успокоительным отварам, которые готовила лично Элла и с непоколебимым упорством приносила страдалице. Каждый прием этих отваров совпадал с резкими, мучительными ухудшениями состояния герцогини – приступами рвоты, судорогами, провалами в беспамятство. Бенедикт умолял Элиану отказаться от них, но Одор, вызванный заботливой Эллой, лишь хмурился и говорил, что герцогине нужен покой, а не истерики лекаря.

Чтобы понять весь ужас происходившего, Светлана брала в руки дневник Эллы. Холодные, отточенные как кинжал, циничные строчки герцогини оживали в новом, чудовищном свете рядом с медицинскими записями Бенедикта. Она находила записи, датированные днями резких ухудшений:

«Элиана сегодня особенно бледна и трясется, как осиновый лист на ветру. Слаба, как младенец. Подумала и добавила в ее вечерний чаек капельку „Услады“. Пусть спит крепче. А лучше – чтобы не проснулась. Надоело видеть ее жалкую морду за столом. Одор сегодня особенно зол на нее – нашел новые доказательства ее неверности. Как удобно, что я подбросила тот дурацкий медальон в ее шкатулку еще на прошлой неделе. Теперь он уверен – шлюха. Пусть страдает от ревности. Чем мрачнее он – тем меньше вопросов задает. И тем скорее освободится место у его стороны.»

Светлана сжимала страницы дневника так, что костяшки пальцев белели. Перед ней выстраивалась не просто картина преступления. Медленное, неумолимое отравление, наложенное на искусно сплетенную паутину клеветы и психологической пытки. Цель – не просто убить, а сломить дух, изолировать жертву, сделать ее смерть ожидаемой и даже желанной для окружающих, особенно – для мужа. И Одор… Одор не был слепым орудием. Его ревность, его холодность, его готовность поверить в худшее о жене – все это было частью плана или, что страшнее, делало его сознательным соучастником. Его гнев был ширмой, его забота о чести – удобным предлогом для устранения неугодной жены.

Тайный «Медпункт» в затерянной кладовке стал для Светланы не только островком смысла в этом кошмаре, но и источником постоянной тревоги. Поток слуг, узнавших о госпоже Свете, не иссякал, несмотря на опасность. Каждый день Марта или Тим, их лица напряженные и бдительные, приводили или приносили новых страждущих. Конюх Гаррет с глубоким, гноящимся укусом взбесившейся кобылы – Светлана часами вычищала рану спиртом, накладывала дренаж из прокипяченных тряпиц, объясняя принципы борьбы с инфекцией. Поваренок Ларс, обваривший руку кипящим бульоном – она обрабатывала ожог, делала прохладные примочки из отвара коры дуба (по рецепту Бенедикта), учила его гигиене ран. Горничная Эльза, дрожащая от лихорадки и жуткого кашля – подозрение на воспаление легких; Светлана применяла горчичники (сделанные из горчичного порошка и муки), горячее питье с малиной и медом, молилась про себя о том, чтобы не было осложнений без антибиотиков.