Рецепт для злодейки

Глава 16. Молчание Повязки

Возвращаясь из библиотеки, погруженная в мрачные мысли, Светлана шла по пустынному коридору восточного крыла. Обрывки письма Одора крутились в голове, смешиваясь с циничными записями Эллы и медицинскими терминами Бенедикта. Угроза в словах Старого Герцога была настолько явной, что не оставляла сомнений: он знал, что она ищет. И он предупреждал. Воздух вокруг казался густым от незримого напряжения.

Внезапно из тени у поворота, ведущего к покоям Алистера, возникла массивная фигура Борга. Великан выглядел необычно озадаченным и даже слегка растерянным. Увидев Светлану, он замер, потом неуклюже шагнул навстречу, загораживая проход.

– Госпожа, – пробурчал он, неловко ковыряя сапогом каменную плиту и избегая прямого взгляда. Голос его был тише обычного, почти смущенным. – Лекарь Торвин… Он, понимаете ли, не может прийти. У него… приступ. Сильно скрючило, говорит, не разогнуться. А господину герцогу… – Борг сглотнул, – …повязку сменить пора. Рану проверить. Марта… Марта говорит… вы умеете. Делали это. – Он произнес последнюю фразу так, словно признавался в чем-то постыдном, его каменное лицо покрылось легким румянцем смущения. Просить того, кого его господин ненавидел, о помощи – явно выходило за рамки его комфорта.

Светлана внутренне вздрогнула. Идти к Алистеру? Сейчас? После только что найденного письма, которое рисовало его отца настоящим монстром? Это было как добровольно сунуть руку в пасть к раненому, но все еще опасному хищнику. Может отказать? Это значило проявить слабость, страх или безразличие – все, что могло быть использовано против нее Одором или истолковано Алистером как подтверждение ее злобной натуры. К тому же, врач в ней не мог отказать пациенту, пусть даже самому неприятному. Рана нуждалась в уходе.

Она собралась, выпрямив спину. Глаза ее, несмотря на внутреннюю бурю, оставались спокойными.
– Хорошо, Борг, – сказала она ровным, деловым тоном, без тени высокомерия или страха. – Принесите чистые бинты, спирт и кипяток. Я приду. Скажите герцогу, что я поднимусь через четверть часа.

Покои Алистера были такими же мрачными и аскетичными, как и их хозяин в последнее время. Тяжелая кровать, простой дубовый стол без излишеств, стул, стойка с оружием на стене – вот и все убранство. Ни ковров, ни картин, ни признаков личных вещей. Сам Алистер сидел у высокого узкого окна, спиной к двери, неподвижный, как изваяние. Он смотрел на хмурый двор, где дождь начал моросить снова. Он не обернулся, когда Светлана вошла с Мартой, несшей таз с парящим кипятком, связкой чистых бинтов и склянкой спирта. Борг встал у двери, заняв позицию каменного стража, его взгляд блуждал между господином и герцогиней, полный немого беспокойства.

– Герцог, – произнесла Светлана, останавливаясь на почтительном расстоянии. Голос ее звучал нейтрально, профессионально, как в операционной. – Мне нужно сменить повязку и осмотреть рану.

Алистер медленно, будто скрипя невидимыми шарнирами, повернулся. Его лицо было бледным и замкнутым, маской без эмоций. Но в серых глазах, глубоко запавших после болезни, читалось напряжение, почти физическое усилие. Он не ответил, лишь кивнул, почти незаметно, и начал расстегивать ворот простой полотняной рубахи. Движения были скованными, он явно щадил больное плечо, избегая резких движений. Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен куда-то в пространство над ее плечом.

Светлана подошла. Запах его кожи – теплый, мужской, смешанный с легким, едва уловимым ароматом лечебной мази (той самой, что она передала через Марту для Торвина, приготовленной по рецепту Бенедикта) – ударил ей в нос. Она заставила себя сосредоточиться только на деле. Осторожными, но уверенными движениями она ослабила и сняла старую повязку. Рана под ней выглядела обнадеживающе: края сомкнулись, розовые и чистые, без признаков воспаления или нагноения. Швы (ее собственные, аккуратные хирургические) можно было снимать в ближайшие дни. Она промыла область вокруг раны спиртом (Алистер резко втянул воздух через зубы, мышцы плеча напряглись, но он не издал ни звука), затем теплой водой с добавлением отвара ромашки. Ее пальцы работали быстро, точно, почти автоматически, как в лучшие времена ее врачебной практики. Она чувствовала на себе его тяжелый, пристальный взгляд, ощущала исходящее от него напряжение, как физический жар. Он молчал. Молчала и она. Тишину в комнате нарушали только шипение спирта на коже, тихое плесканье воды в тазу, да тяжелое, размеренное дыхание Борга у двери. Даже дождь за окном казался приглушенным.

Закончив промывание, Светлана нанесла тонкий слой той же заживляющей мази и наложила свежую, стерильную повязку, аккуратно закрепив ее булавками. Профессиональное удовлетворение от хорошо выполненной работы, от вида заживающей раны, на миг затмило окружающий мрак.
– Заживает хорошо, – наконец нарушила она молчание, отходя и собирая грязные бинты в таз. Голос был ровным, констатирующим факт. – Швы можно снять через два-три дня. Старайтесь избегать резких движений рукой и напряжений в плече. – Она передала таз Марте.

– Марта, – Алистер обратился к служанке, все еще не глядя на Светлану. Его голос прозвучал глухо, хрипловато. – Этот отвар… для промывания. Он не похож на зелья Торвина. Что это?

Марта, застигнутая врасплох прямым вопросом, испуганно взглянула на Светлану, потом опустила глаза.
– Ромашка, господин, – тихо ответила она. – И капелька календулы. По… по совету госпожи. Говорят… для заживления лучше. – Она чуть не сбилась, произнося "госпожа".

Алистер промолчал. Он медленно повернулся обратно к окну, его профиль на фоне серого света был резким и отстраненным. Но в его позе не было прежней агрессивной скованности, той готовности взорваться при малейшем поводе. Было что-то… задумчивое. Созерцательное. Может быть, он вспоминал ее руки – уверенные, но не причиняющие лишней боли? Или запах ромашки, такой непохожий на привычную вонь снадобий Торвина?

Он не сказал "спасибо". Не повернулся. Только тяжелая тишина заполнила комнату, ставшая их главным диалогом.
– Вы свободны, – бросил он через плечо, звук начавшегося дождя за окном почти заглушил его слова.