Рецепт для злодейки

Глава 22. Плесень и Призраки

Подвал мельницы Бенедикта превратился в подобие алхимической лаборатории, но с уклоном в практическую медицину. Воздух густо пах травами, дрожжами, землей и чем-то еще – острым, сырным, напоминающим заплесневелый хлеб. На грубых деревянных полках стояли ряды глиняных горшков и стеклянных сосудов (драгоценных, добытых с риском), в которых колыхались мутные бульоны или разрастались пушистые колонии плесени – белые, зеленые, голубоватые. Бенедикт называл их своими маленькими духами-целителями, но в его глазах читалась трепетная надежда ученого, стоящего на пороге открытия.

– Вот он! – старик торжествующе указал на горшок, где на поверхности темной питательной среды буйно разрасталась бархатистая зеленая плесень. – Самый активный! Подавляет гной лучше всех! Смотри, сударыня! – Он аккуратно пинцетом взял крошечный кусочек плесени и перенес в пробирку с мутным бульоном, имитирующим гной. – Через сутки... посмотрим.

Светлана кивнула, пытаясь подавить привычную дрожь в руках. Она боялась даже дышать рядом с образцами, не то что концентрироваться на них. Опыт с Лизой и постоянные предупреждения Мистик (кошка сейчас дремала на теплой печке, брезгливо отвернувшись от "вонючих духов") сделали ее сверхосторожной. Но результаты были налицо. Их примитивные антибиотики на основе плесени и концентрированные отвары работали там, где бессилен был Торвин с пиявками и кровопусканием.

Однако цена успеха росла. В замке ее теперь открыто называли Белой Ведьмой или Зеленой Колдуньей. Одни – с суеверным страхом, другие – с ненавистью. История с исцелением Лизы магией обросла невероятными подробностями: якобы Светлана вынула болезнь в виде сиреневой змеи и сожгла ее в пламени свечи, родившейся у нее на ладони. Слуги, которых она лечила в "Уголке Светы", приходили тайно, но их благодарность была смешана с опаской. Они приносили дары – хлеб, сыр, яйца, – но клали их у порога кладовки, как жертву капризному духу, и быстро уходили, не встречаясь с ней взглядом. Доверие, построенное на человечности, трещало по швам, замещаясь мистическим ужасом.

Однажды ночью, когда Светлана возвращалась от Бенедикта, Мистик вдруг замерла на узкой тропинке у реки. Шерсть на спине встала дыбом, хвост распушился. Зеленые глаза в темноте горели, как фонарики, уставившись не вперед, а в сторону замка, на темный силуэт Башни Элианы.

– Чуешь? – прошипела кошка, ее голос был непривычно лишен ехидства, полон напряжения. – Не просто старые камни. Там... шевелится. Как червь под землей. Больно. Злобно. И... голодно.

Светлана остановилась, вглядываясь в темноту. Сначала она ничего не видела. Но потом... Воздух у основания Башни, обычно неподвижный, казалось, колыхнулся. Не от ветра. Как будто сквозь него прошел невидимый вихрь. И на миг ей померещился слабый, болезненный стон, донесшийся не ушами, а прямо в сознание. Чувство глубокого холода и отчаяния охватило ее. Мистик завыла – тихо, протяжно, как на луну.

– Оно крепчает, – прошептала кошка, когда вой стих. – Развалины... помнят. Боль помнит. И кто-то... или что-то... эту память подпитывает. Ищет выхода. – Она посмотрела на Светлану, и в ее глазах читался немой вопрос: Ты? Твоя сила?

Светлана покачала головой, леденящий страх сжимая горло. Нет. Это было не ее. Это было что-то древнее, темное, связанное с самой Башней, с землей под замком, с трагедией Элианы. И ее присутствие, ее сияние, как назвала это Мистик, возможно, лишь привлекало внимание этой... сущности. Или пробуждало ее.

Именно после этого случая к ним в "Уголок Светы" привели больного, который заставил Светлану усомниться во всем, чего они достигли с Бенедиктом. Молодой садовник Лео. Он упал с яблони, сломал ногу, но это было не самое страшное. Рана на голени, куда впилась острая ветка, выглядела ужасно. Кожа вокруг нее была не просто воспаленной – она была мертвенно-синей, холодной на ощупь, а из самой раны сочился не гной, а черная, вонючая, маслянистая жидкость. Сам Лео был в полузабытьи, его трясло, пульс едва прощупывался. От него несло гнилью и... металлом. Так же, как от тех магических кругов в Западном крыле.

Мистик, едва увидев рану, завыла и спряталась под стул, свернувшись клубком. Ее рычание было непрерывным, полным животного ужаса.

– Не трогай! – прошипела она Светлане, когда та осторожно приблизилась. – Это не его кровь! Это... болотная скверна! Магия! Темная и живая! Твоя наука... твои споры... они тут как мертвому припарка! Он умрет! Или станет... другим.

Бенедикт, осмотрев рану, побледнел как полотно. Его руки дрожали.

– Некротическая фасциит... но... – он ткнул пальцем в синюю кожу, – ...это не естественно! Такое не от падения бывает! Это... похоже на описания "Черной хвори" после набегов болотных тварей! Магия, сударыня! Гнилая магия!

Светлана знала, что такое некротизирующий фасциит. Это была медицинская катастрофа, требующая немедленной хирургии и мощных антибиотиков. Здесь и сейчас у них не было ни того, ни другого в достаточной мере. Их лекарства были слабы против обычной инфекции, а тут... магия. Темная, живая, как предупредила Мистик.

Отчаяние охватило ее. Она не могла просто смотреть, как умирает человек. Отчаянная мысль пришла сама собой. Если ее сила могла искажать, усиливать... Может, она сможет... направить? Не на отвар, а на саму рану? На борьбу с этой черной магией? Это был безумный риск. Она могла убить его быстрее. Или сделать что-то непоправимое.

– Держите его, – тихо сказала она Марте и Тиму, которые принесли Лео. Ее голос звучал чужим. – Крепко.

Она взяла самый концентрированный раствор их "Зеленого Духа" – мутную, пахнущую землей и сыростью жидкость. Собралась с духом, стараясь вытеснить страх, сконцентрироваться только на желании очистить, исцелить, выжечь скверну. Она почувствовала, как знакомое тепло разливается по рукам, как золотые искры в глазах вспыхивают ярче. Мистик под стулом зарычала громче.

Светлана осторожно полила раствором ужасную рану. И в тот же миг положила руки чуть выше, на синеватую кожу, не касаясь черной жидкости. Она направила свою волю, свое тепло, свою аномальную энергию – не в раствор, а сквозь него, в саму плоть, в очаг заразы. Она представляла свет, жгучий и чистый.