Рецепт для злодейки

Глава 24. Плесень, Призраки и Невольное Признание

Вынужденное взаимодействие с Алистером стало для Светланы изощренной пыткой и... неожиданным откровением. Пыткой – потому что каждая встреча, каждая колкость, каждое напоминание о пропасти между ними, о долге жизни и ненависти, ранило глубже, чем она ожидала. Откровением – потому что сквозь броню его враждебности начали пробиваться неуловимые трещины, сквозь которые проглядывало что-то иное.

Он видел ее. Не Эллу, которую ненавидел, а ее. Видел, как она спорит с Бенедиктом в пыльном подвале мельницы над очередным образцом плесени, тыча пальцем в его старые записи, ее лицо оживленное, увлеченное, лишенное и тени надменности. Видел, как она отчитывает юного Тиму за небрежно прокипяченные бинты, не криком, а строгим, но терпеливым тоном учителя, объясняя принципы стерильности так, чтобы подросток понял. Видел, как она в сердцах ругается на Мистик, которая утащила кусок сыра с экспериментального образца:

– А ну положи, оголтелая тварь! Это же культура номер семь, а не твоя вечерняя закуска! У тебя своя, дорогая, рыба есть! Купленная на мои, между прочим, герцогские гроши! Верни!

И Алистер, случайно заставший эту сцену в полутемном коридоре возле потайной кладовки, замер как вкопанный. Он видел не герцогиню в шелках и жемчугах. Он видел раздраженную, азартную, абсолютно земную женщину, отчаянно пытающуюся спасти свою научную работу от прожорливой кошки. И это зрелище сбивало его с толку сильнее любых слов Мистик или ее золотых глаз. Особенно в те моменты, когда ее глаза, в пылу спора или от искреннего раздражения, вспыхивали тем самым загадочным светом. Он ловил себя на том, что его взгляд невольно ищет эти вспышки, задерживается на ее лице дольше, чем следовало бы, что внутри поднимается не только привычная настороженность, но и щемящее чувство непонимания, смешанное с запретным любопытством. Кто она? Что она? Обман? Мираж? Или... нечто настолько невероятное, что его разум отказывался принять?

Однажды вечером, когда их в очередной раз столкнули в старой замковой библиотеке (Одор "поручил" им составить каталог редких фолиантов, подлежащих реставрации – задание, явно рассчитанное на издевку или испытание), Алистер не выдержал. Светлана стояла на высокой, шаткой лестнице-стремянке, пытаясь достать с верхней полки пыльный, огромный том по старинной металлургии и кузнечному делу. Последний луч заходящего солнца пробился сквозь высокое узкое окно и упал прямо на нее, окутав золотистым сиянием. В ее глазах, поднятых к труднодоступному фолианту, золотые лучи вспыхнули с необычайной яркостью, как крошечные, живые солнца. Алистер замер внизу, глядя на нее, на это сияние, на сосредоточенное усилие на ее лице. Камень его недоверия дал трещину.

– Почему? – спросил он вдруг, его голос прозвучал глухо, без обычной враждебности, почти... растерянно. – Почему они... светятся? Ваши глаза. Что это? Часть вашего... искусства? Колдовства? Или... что-то иное? Нечто... с вами случившееся?

Светлана вздрогнула так сильно, что едва не уронила тяжеленную книгу. Она еле удержала ее, прижав к груди, и медленно, осторожно спустилась вниз. Маска Эллы готова была треснуть, обнажив на мгновение голый страх, усталость и тоску по пониманию.

– Я... – она начала, глядя не на него, а на потрепанный переплет книги в своих руках, как на якорь. – Я не знаю, – выдохнула она, и это была чистейшая правда, горькая и беспомощная. – Это началось... после того, как я спасла тебя. После всего. И это... не колдовство. По крайней мере, не такое, как вы, как все здесь, его понимаете. Это... часть меня теперь. Непрошенная. Неуправляемая. Как лихорадка. Или... шрам. – Она сжала книгу так, что пальцы побелели. – И я не знаю, что с этим делать. Как это скрыть. Как это... контролировать.

Алистер смотрел на нее. На ее искреннее, неприкрытое замешательство. На страх, мелькнувший в глубине сияющих глаз. На уязвимость, которую он никогда, никогда не видел в Элле. И в его собственном взгляде не было готовых ответов. Только еще большее, глубинное смятение. И какая-то... щемящая, невольная жалость? Он отвернулся, его лицо скрылось в тени полок.

– Спрячьте это, – резко, почти грубо сказал он. – Пока можете. Люди здесь... они не поймут. Они увидят только знак. Знак чуждости. Знак опасности.

Он развернулся и вышел, не попрощавшись, оставив ее одну в огромной, пыльной библиотеке, с тяжелой книгой в руках и еще более тяжелым камнем на сердце. Его последние слова не были угрозой. Не были обвинением. Они прозвучали как... предупреждение? Суровый, неловкий совет? Признание того, что он, вопреки всему, видит ее борьбу? Шифр, который она не могла разгадать.

Из тени между громадными фолиантами выскользнула Мистик. Она запрыгнула на ближайший стол, уставленный свитками, и уселась, как сфинкс.

– Ну вот, – вздохнула она с преувеличенной театральностью. – Почти объяснение в любви. "Спрячь свои сияющие очи, красавица, а то людишки не оценят". До слез трогательно! – Она облизнула лапу, делая вид, что вытирает несуществующую слезу. – Жаль, он так и не задал самый главный вопрос.

– Какой? – невольно вырвалось у Светланы, все еще глядя вслед Алистеру.

– Почему его собственные глазенки так прилипают к твоим светящимся шарикам, как мухи к меду, – ехидно закончила Мистик. – Вот это был бы разговор! Я бы места сдавала. Оплата – лососем высшей свежести.

Светлана не ответила. Она прижала старинный том к груди, чувствуя странное, противоречивое тепло, смешанное с леденящим страхом. Эти вынужденные союзы, эти споры, эти редкие моменты почти человеческого взаимодействия размывали границы, возведенные годами ненависти и недоверия. Каждая колкость Алистера теряла прежнюю ядовитую остроту, каждая его реплика, даже резкая, несла в себе крупицу нового – оценки, уважения к ее уму, пусть и неохотного. А его взгляд... его взгляд, все чаще и дольше задерживающийся на ее сияющих глазах, стал для нее самым пугающим и самым загадочным явлением в этом замке теней и боли.