Рецепт дождя

Глава 1. Цвет дождя

Она ненавидела дождь.
Не за то, что он мочит волосы или заставляет таксистов поднимать цену. Не за лужи, в которые вечно наступаешь, и не за серое небо, которое будто придавливает весь город к асфальту.

Мэй ненавидела дождь, потому что он делал цвета слишком яркими.

Каждая капля, падающая на жестяной козырёк, преломляла чужие эмоции, как кривое зеркало. И сейчас, сидя на высоком табурете у кассы, она чувствовала, как от посетителей волнами расходится этот кричащий калейдоскоп. Двое парней в углу — пьяное золото с вкраплениями фиолетового страха. Девушка у окна — мутно-розовое томление с синей прожилкой обиды. Тётушка Чэнь за стойкой, которая шумно нарезала зелёный лук, — густое, тёплое оранжевое, как утреннее солнце в её родном уезде.

Мэй прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вдох — запах говяжьего бульона, чеснока и жареного лука-шалот, который тётушка Чэнь всегда добавляла в соус. Выдох — и снова этот цветной шум.

«Ты просто устала», — сказала она себе. «Ещё час, и смена закончится».

Но внутри что-то ныло — там, где обычно болела голова после десяти часов работы. Мир не давал ей покоя. Он всегда кричал. Кричал золотом радости, алым гневом, лиловым оттенком страха. А всё чего она хотела — тишины.

За раздвижными стеклянными дверьми хлестал дождь. Тайбэйский ливень — не тот, что можно переждать под козырьком, а тот, что пробирает до костей, затекает под воротник и остаётся в лёгких сырым комком. С улицы доносился ритмичный стук капель по жести, и Мэй в который раз подумала, что если бы могла, она бы нарисовала этот звук — серым, нейтральным, безразличным. Но вместо этого она смотрела на мокрый асфальт, где неоновые вывески соседних магазинов отражались расплывчатыми пятнами: красный, зелёный, синий. И в каждой луже плескался чей-то цвет. Чей-то страх. Чья-то надежда.

Она уже почти не видела отдельных людей. Только цвета. Пятна. Кляксы. Как будто весь мир сошёл с ума и размазал себя по холсту.

— А-Мэй! Заказ для столика три! — крикнула тётушка Чэнь из кухни, звякнув половником о край вока.

Она вздохнула, слезла с табурета и взяла поднос. Тарелка с няньгао, миска с супом из утки — тётушка Чэнь варила его по старому рецепту, с имбирём, сушёными финиками и звёздчатым анисом, — и маленький глиняный чайник с улуном. Тётушка говорила, что этот суп согревает кости в дождливые дни. Мэй двинулась между столиками, стараясь не смотреть на посетителей. Не смотреть — значит, не видеть их цвет. Но это работало только наполовину. Периферийное зрение всё равно ловило отблески, как блики на мокрой дороге.

Она поставила заказ перед тремя студентами в форменных жилетках. Парень с красными ушами — это был смущённый розовый, почти как закат над рекой Даньшуй. Девушка рядом — ярко-жёлтая, влюблённая. Мэй отвернулась, прежде чем цвета начали смешиваться и давить на виски.

— Спасибо, А-Мэй! — сказал кто-то.

Она кивнула, не оборачиваясь.

Вернулась за стойку, налила себе холодного чая из термоса и прислонилась лбом к прохладной стене, на которой висела красная бумажная лента с иероглифом «удача». Тётушка Чэнь, грузная женщина с вечно мокрыми от пара руками, бросила на неё короткий взгляд.

— Опять?

— Угу, — сказала она глядя в пол.

— Посиди. Сейчас народу меньше будет.

Мэй кивнула. Однако она знала, что меньше будет только к двум ночи. А сейчас — половина двенадцатого, самый пик. Тайбэй ужинает, пьёт, смеётся, ссорится, мирится. И каждый цвет лезет в её голову, как назойливый сосед, который стучит в стену в три часа ночи.

Она посмотрела на часы. Сорок минут до конца смены.

«Я справлюсь», — шепнула она себе. «Я всегда справлялась».

Дождь за окном усилился. Капли барабанили по жестяному козырьку, и каждый удар отдавался в висках тупой болью. Где-то за дверью, на мокрых ступенях, ведущих к старому храму, сидел обычно старик с радиоприёмником, слушал тайваньскую оперу. Его цвет был тёплым, коричневым, как древесная кора, и когда он улыбался, становился золотым. Мэй привыкла к нему, как к мебели. Сегодня старика не было. Только мокрый камень и звон колокольчика на двери храма — далёкий, едва слышный сквозь шум дождя.

Мэй закрыла глаза, погружаясь в спасительную темноту век. Там, внутри, было спокойно. Никаких цветов. Только чернота. И вдруг — тишина.

Не та тишина, когда кончается музыка. А та, когда внезапно вырубается свет, и всё замирает. Мэй открыла глаза и не поняла, что случилось.

Цвета исчезли. Совсем. Как будто кто-то выключил их пультом. Золото, розовый, синий, оранжевый — всё хлынуло прочь, оставив только бледные силуэты людей. Мэй моргнула. Потёрла виски. Нет, она не ослепла — она видела посетителей, видела столики, видела пар от супа. Но цветов не было.

Она медленно повернула голову к раздвижным дверям. Двери были открыты. С улицы влетал сырой воздух, пахло мокрым асфальтом, жасмином и — странно — старым сандалом, как от молитвенных табличек в храме. На пороге стоял мужчина.

Высокий. Худой. В чёрном длинном плаще, с которого стекала вода. Его лицо было бледным, как лист рисовой бумаги, глаза — глубокими, без единого блика. Они смотрели на неё, и в них не было ни капли цвета. Абсолютная чёрная дыра. Впервые за много лет Мэй не чувствовала ничего. Только пустоту. Такую чистую и спокойную, как зимнее небо в горах Алишань.

Мужчина сделал шаг вперёд. Пол под его ногами почти не скрипнул. Он двигался бесшумно, как тень, и прошёл мимо столиков, не задев никого. Люди не поднимали голов. Они не замечали его. Будто его не существовало. Он сел за самый дальний столик, у окна, где стекло запотело от дождя.

Тётушка Чэнь, которая обычно сразу подходила к гостям, стояла у стойки и перетирала одну и ту же тарелку уже минуту. Она смотрела на мужчину, и лицо её — обычно весёлое и грубоватое — стало странно серьёзным. Она чуть склонила голову, будто кланяясь, и кивнула ему. Он в ответ не кивнул.

Мэй хотела окликнуть тётушку, спросить, кто это, но голос не слушался. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, и она просто сглотнула — пусто, сухо. Чайник с улуном приятно грел ладони, и она, не отдавая себе отчёта, уже шла к его столику. Ноги двигались будто сами. Она остановилась напротив, и тогда он поднял на неё взгляд. Вблизи его лицо оказалось ещё бледнее, чем казалось со стороны, — почти прозрачное, с синевой под глазами, как у человека, который давно не спал. Острые скулы резали свет, тонкие губы были плотно сжаты, и только глаза — чёрные, бездонные, как ночное озеро — смотрели на неё в упор. Мэй вдруг почувствовала, как внутри разливается холодок. Но он был странный — не колючий, не тревожный, а гладкий, как речная вода в жаркий день. Это не был страх. И не был интерес. Это было что-то другое — то, для чего у неё не было названия. Только ощущение, что мир вокруг замедлился, а воздух стал гуще. Покой.