Рецепт любви из хаоса

Глава 10. Нож и Слеза.

Пыль, взметнувшаяся во время недавней суматохи, лениво кружила в лужах солнечного света. Пышек, сгорбившись, яростно вылизывал шерсть на боку, словно пытаясь стереть память о вражеском логове. Сдобрик с видом верховного главнокомандующего взирал на это действо с высоты хлебной полки.

— Итак, — изрёк он, грациозно подбирая под себя лапы. — Мы изъяли у оппонента его светящийся кренделёк. Логично предположить, что его реакция будет включать в себя крики о мести и, с высокой степенью вероятности, привлечение лиц в мундирах. Готовимся к визиту официальных лиц. Первым делом — провести ревизию стратегических запасов сметаны.

Его планы оборвал резкий, отрывистый стук в дверь. Не привычный перезвон колокольчика, а чёткий, казённый звук, от которого похолодело в пятках.

Вытирая муку со стола, я замерла. Лука инстинктивно поправил очки, хотя они и так сидели идеально.

— Открывайте! Магическая гильдия, инспекция по чрезвычайным происшествиям! — раздался за дверью голос, настолько лишённый эмоций, что им можно было замораживать торты.

На пороге стояли трое. На сей раз это были полноценные инспекторы в строгих мундирах, с планшетами и лицами, выражавшими профессиональную неприязнь ко всему живому и, особенно, к пекарням, нарушающим магический регламент.

— Агата Караваева? — начал старший, его взгляд скользнул по закопчённым стенам, котам и Луке, застывшему с тряпкой в руке. — На основании статьи 7.4 Кодекса магического благополучия, подпункт «Вредоносная эманация», ваше заведение закрывается для проведения следственных действий. Немедленно прекратите всю деятельность.

Он протянул мне официальный бланк с суровой печатью, которая выглядела так, словно могла прищемить палец. На дверь водрузили магическую лиловую ленту, которая принялась мерцать с угрожающим видом.

Мое сердце сжалось. Они дотронулись до моей печи. До моего очага. Это было хуже, чем любое проклятие.

Лука попытался было вставить слово о процессуальных нарушениях, но на него просто не посмотрели. Инспекторы удалились с таким видом, будто только что очистили вселенную от очередной угрозы.

Пекарня погрузилась в гнетущее безмолвие. Даже Пышек не издавал ни звука. Сквозь мерцание лиловой ленты солнце бросало на пол тревожные блики.

— Война, так война, — прошептала я, сжимая в кулаке подол передника. Я повернулась к столу, где лежал ритуальный нож. — Лука, мне нужна твоя помощь. Та самая… слеза.

Лука покраснел и смущённо откашлялся.

— Мадемуазель Караваева, я, конечно, испытываю самые искренние эмоции, но вызвать их намеренно… это же не физический процесс!

Это требует вдохновения, соответствующего настроения, может, немного лука…— Нет времени на лук, — твёрдо заявила я, беря в руки холодный клинок. — Прабабка писала: «Режь иллюзии, а не плоть». Я не буду тебя резать. Я покажу тебе… меня. Настоящую. Держись.

Мой взгляд скользнул по лицу Луки — растерянному, искреннему, лишённому какой бы то ни было уловки. И в этот миг я с абсолютной ясностью поняла, почему именно он. Не поэт, сыплющий вычурными комплиментами, не драматичный вампир, видящий во мне лишь образ для поклонения.

Лука с самого начала видел глубже. Его близорукие глаза, вечно устремлённые вглубь явлений, разглядели во мне гениальную пекаршу под слоем муки, а его учёный ум — сложную магию в том, что другие называли простой стряпнёй. Он не пытался меня переупрямить или покорить — он с восхищением наблюдал, подставлял плечо и предлагал свою логику как опору для моей интуиции. Он был настолько настоящим, что его неуклюжесть казалась не недостатком, а следствием того, что его душа была занята куда более важными вещами, чем координация собственных конечностей.

Он единственный любил не мои чары, а меня. Даже находясь под чарами, он не переступал черту. Его обожание было благоговейным — и всегда на расстоянии вытянутой руки. Он приносил мне кактусы, писал экспертные заключения, тушил возгорания, вызванные своими же неудачами, но никогда не требовал, не вламывался, не чувствовал себя вправе на моё внимание.

Он уважал меня.

И поэтому — только его слеза, чистая, лишённая всякого наваждения, могла стать ключом.

Я провела остриём ножа по воздуху перед собой. Раздался тихий шелест, будто рвётся шёлк. И тогда Лука увидел.

Тень усталости под моими глазами, которую не скрыть рыжими прядями. Эти круги под глазами были синими. Лёгкую дрожь в руках — от бессонных ночей и постоянного замеса теста. Беспокойство, сидящее глубоко в моих зелёных глазах, как изюминка в кексе, которую забыли достать. Он увидел не богиню, явившуюся в сиянии, а простую девушку, загнанную в угол, но не сломленную. Ту, что до последнего защищала свой дом, свою печь, свой маленький, пахнущий корицей мирок.

И это тронуло его куда сильнее, чем любое волшебство. В горле у него встал ком. Глаза предательски заструились. И по щеке, спутавшись с пылью и прахом этого сумасшедшего дня, скатилась одна-единственная, кристально чистая, абсолютно искренняя слеза.

Я не промахнулась. Подставила под неё маленькую стеклянную склянку — ту самую, из сундука. Капля с тихим звоном упала на дно, переливаясь всеми цветами радуги.

— Вот и всё, — выдохнула я, и плечи на мгновение обмякли. — Спасибо, ваше сиятельство.

Лука лишь молча кивнул, смахнув с лица остатки влаги и пытаясь придать себе вид учёного, который просто провёл успешный эксперимент. У него не очень получалось.