Рецепт любви из хаоса

Глава 19. Мур-мур диверсия.

В это время в штаб-квартире «Ордена» сам Арсений Кибернетикус отдавал приказы своим бледным помощникам. Арсений верил в правила, и в то, что тот кто их нарушает должен быть наказан.

Ему было двадцать семь, и он выглядел так, будто зима решила стать человеком. Снежно-белые волосы — гладкие, без единого беспорядочного локона — спадали на высокий лоб, словно иней, не тающий даже в тепле. Глаза — черные как два омута бездны. В них не отражалась жалость, только расчёт и безмолвное превосходство. Лицо — резкое, как чертёж: скулы, подбородок, губы, будто выточены из холодного металла. Он был красив, безусловно, но в этой красоте не было тепла — только точность, контроль и угроза. На виске его был тонкая кибернетическая пластина, почти незаметная, но излучающая слабое голубое свечение. Под кожей — сеть имплантов, питающих его интеллект и холод. Он никогда не улыбался.

Он отдавал команды.

— Акт первый. «Сахарная пыль». Распылить над районом «Сдобного Дракончика».

— Акт второй. Установить генераторы идеальной тишины.

— Акт третий... — его глаза сузились. — Приступить к программе «Идеальный потребитель». Начать замену наиболее устойчивых жителей.

В своей камере Октавикус слышал сквозь стену мерные шаги патруля. Его обида и злость кипели, как вода в фонтане, которая, вместо того чтобы циркулировать и соблюдать геометрию, решила, что она — водопад и требует срочной эвакуации всех прилегающих территорий.

«Они смеются... а я здесь... Нет. Я им покажу. Я стану нужен Арсению. Я буду полезен... и тогда... тогда я им отомщу. Всего одна пекарня... Я сравняю её с землёй!»

А Виктор смотрел на добрые лица обитателей пекарни и впервые за долгое время чувствовал себя не винтиком, а человеком. Человеком, который сделал правильный выбор.

— Я... я помогу, — тихо сказал он. — Я знаю их расписание, пароли... Я буду вашим шпионом.

Пышек радостно подпрыгнул и тут же опрокинул банку с мукой. Сдобрик фыркнул, но одобрительно кивнул. Битва только начиналась, но у них появился свой человек в стане врага. И это вселяло надежду.

Кабинет Арсения Кибернетикуса был воплощением стерильного порядка. Голографические дисплеи мерцали бесшутными диаграммами, воздух был лишён каких-либо запахов, кроме слабого аромата озона. Сам технократ, застывший перед главным экраном, вычислял оптимальный алгоритм подавления «кустарной магии очага», когда дверь в его убежище… растворилась.

Не открылась. Не взломалась. Именно растворилась, будто её стёрли ластиком из реальности. На пороге стояла невысокая красивая женщина в платье цвета спелой брусники, с рыжими прядями, выбившимися из строгой косы. В её глазах горел огонь жизни, от которого даже у Кибернетикуса на мгновение зависли процессы.

— Арсений? — её голос прозвучал тихо, но с такой силой, что заставил вибрировать стеклянные поверхности. — Или как ты там себя зовёшь? Человек, который забыл, что у хлеба должна быть душа.

Он медленно повернулся, лицо не выражало удивления — лишь лёгкое раздражение, как от сбоя в вычислениях.

— Несанкционированное проникновение. Вы будете устранены. Сторожевые модули активировать.

— Молчи, — отрезала Лира, и её слово повисло в воздухе тяжёлым, осязаемым приказом. Сторожевые сферы, выдвигавшиеся из потолка, замерли на полпути. — Ты думал, я пришла сражаться? Нет. Я пришла сказать. Чтобы ты услышал. Хоть раз в жизни.

Она сделала шаг вперёд, и её изящные туфли похожие на зеленые листья не издали ни звука на идеально чистом полу.

— Ты построил свою империю на страхе. Страхе перед ошибкой, перед несовершенством, перед живой, трепетной, непредсказуемой жизнью. Ты украл у людей радость утреннего кофе, хруст свежей корочки, аромат праздничной выпечки! Ты заменил воспоминания — формулами, эмоции — протоколами, смех — тишиной!

Её слова, острые как скальпель, вскрыли давно забытую, наглухо зашитую память. На мгновение его безупречный кабинет поплыл, заместившись образом маленькой лаборатории, пахнущей палёным сахаром и слезами. Мама. Она пекла не по рецептам, а по наитию, и её пироги всегда были кривыми, липкими и самыми вкусными на свете. А потом приходил Отец со своими мерными цилиндрами и таблицами, безжалостно выбрасывая её «творческий беспорядок» в мусорное ведро, бормоча о «неэффективности» и «непредсказуемости». Он, маленький Арсений, разрывался между восторгом от маминых тёплых, пахнущих ванилью объятий и холодной, железной логикой отца, которая давала хоть какую-то стабильность в этом слишком хаотичном мире. Мама однажды не выдержала и ушла, оставив его наедине с безупречным, стерильным, бездушным порядком. И он сделал свой выбор. Раз нельзя победить хаос, его нужно уничтожить. Оцифровать. Вогнать в рамки. Чтобы больше никогда не чувствовать ту боль, то унижение, ту панику от непредсказуемости.

Лира обвела рукой его кабинет, его «идеальный» мир.
— И что ты создал? Тюрьму. Красивую, стерильную, вечную тюрьму для одинокой, напуганной души. Твоя душа, Арсений. Ты так испугался хаоса жизни, что решил заморозить весь мир. Но мёртвый лёд не может согреть.

Кибернетикус попытался что-то сказать, привести логичный контраргумент о эффективности, стабильности, прогнозируемости. Но слова застревали в горле. Он смотрел на эту строгую женщину, на её глаза, видевшие века, и чувствовал себя мальчишкой, пойманным за руку.