Рецепт любви из хаоса

Глава. 22. Гастрономический цинизм накануне конца света.

Воздух в «Сдобном Дракончике» сгустился до состояния, которое в кулинарных кругах вежливо называют «затруднительным». Он был тяжёлым, липким и отчаянно вкусно пахнущим, что в преддверии тотального апокалипсиса казалось дурным тоном, этаким гастрономическим цинизмом. Сирена за окном орала так, будто её лично оскорбили по материнской линии, причём с использованием нецензурной лексики и намёков на кулинарную несостоятельность её предков. Алые всполохи на голографических экранах в бывшем кабинете Арсения выписывали фигуры высшего пилотажа, явно намекая на неминуемую и тотальную катастрофу.

Сам Арсений Кибернетикус не смотрел на экраны. Он упёрся взглядом в единственное настоящее окно, за которым ютилось нечто, что он в своих внутренних, сугубо конфиденциальных отчётах именовал «рассадником антисанитарии, эмоционального саботажа и вопиющей несанкционированной радости» — проклятая пекарня с дурацким названием. Его пальцы, белые и точные, как скальпели хирурга-садиста, впились в калёное стекло стола.

— Всё, — прошептал он, и это слово было холодным, отполированным, как лезвие гильотины, упавшее на бездыханную шею надежды. — Если хаос нельзя приручить, его следует ликвидировать. Тотально. Без возможности восстановления. Чтобы духу не осталось. И крошек тоже.

Его рука рванулась к панели, пальцы взметнулись над сенсорными клавишами, отдавая роботизированным стражам один-единственный, финальный, не терпящий возражений приказ: «Активировать Протокол «Омега». Ликвидировать источник аномалии. Структура 7-G. Полное уничтожение. Стирание. Никаких крошек!»

На улицах Мурлыкова механические солдаты, одетые в униформу цвета тоски и выгоревшего на солнце металла, разом повернулись. Их движения были синхронизированы до тошнотворной, пугающей точности. Их шаг, отдававшийся глухим металлическим лязгом, заглушал последние остатки привычного утреннего гама. Они не шли — они надвигались. Целиком. На пекарню. Как одно целое. Как очень несъедобное, но невероятно навязчивое печенье.

Я чувствовала это приближение. Но не как угрозу. Скорее, как надоедливый сквозняк, предвещающий необходимость закрыть форточку и подбросить в печь пару поленьев. Воздух в «Сдобном Дракончике» звенел от напряжения, становился густым, тяжёлым, сладковатым — как прокисший мёд. Напротив, на крыше «Салона изящных искусств», мелькнуло знакомое белое пятно. Наблюдательница вышла на пост. Интересно, что она на этот раз запишет в свой безупречный протокол?

— Они идут, — сказала я без всяких предисловий, тихо и как-то очень уж спокойно, снимая с гвоздя свой самый заляпанный мукой фартук. Он упал на пол, и этот негромкий шлёпок прозвучал громче любого взрыва, ибо означал конец привычного миропорядка и начало чего-то неизвестного, но пахнущего корицей.

Лука побледнел, но тут же, по старой доброй привычке, схватил самую увесистую книгу из своей стопки — «Энциклопедию редких дрожжей и их метафизических свойств, включая главу о бунтующих заквасках и их моральном облике». Пышек зашипел в сторону двери, шерсть встала дыбом, хвост превратился в ёршик для посуды, которым явно уже кто-то пользовался не по назначению. Сдобрик спрыгнул с полки и занял позицию на подоконнике. Но это была не поза испуганного кота. Это была поза полководца перед решающей битвой, который уже предвкушает, как после победы будет доедать сметану с самого красивого блюдца. Его взгляд был тяжёл, мудр и невыносимо стар — как сама Вселенная, слегка подгоревшая по краям.

— План? — спросил Лука, стараясь, чтобы голос не дрожал, и почти преуспев в этом невероятном начинании, если не считать лёгкого дребезжания страниц в его руках.

— План? — Я окинула взглядом свои владения: тёплую, дремлющую печь, полки с баночками, испещрёнными моими загадочными пометками, котлы с бродящей, живой опарой, которая сегодня вела себя как-то особенно буйно, явно чувствуя неладное. — У меня всегда есть план. Я приготовлю им такое… такое угощение, что они навсегда забудут, зачем вообще сюда приходили. Если, конечно, у них есть хоть какая-то память, что сомнительно. Судя по их глазам, там вместо мозгов — калькуляторы, а вместо души — инструкция по сборке.

Но это была не просто угроза. Это было глубинное, интуитивное, почти мистическое прозрение. Я увидела тот самый рецепт — не в книге, не в памяти прабабки, а где-то в самой глубине души, в самой сердцевине своего существа, прямо рядом с областью, ответственной за любовь к тёплому хлебу и раздражение от приставучих поклонников. Рецепт, который когда-то Аграфена в шутку назвала «Абсолютным Хаосом». Не для того, чтобы его есть. Для того, чтобы творить. Чтобы напомнить миру, что такое жизнь — во всём её прекрасном, несовершенном и слегка беспорядочном великолепии.

— Лука, мука высшего сорта, та, что с восточных мельниц — помнишь, мы её в прошлом месяце заказывали! Пышек, яйца от зеркальных курочек, самые золотистые — и чтобы ни одного пятнышка! Сдобрик, следи, чтобы ничего не подгорело — это архиважно! Марта, баррикадируй дверь скалками, сковородками и… и самой мощной молитвой, какую только знаешь! Только, ради всего святого, не той, от которой у соседей коровы перестают доиться!

Я не месила тесто. Я совершала таинство. Горсти муки взлетали в воздух сами по себе, кружась в причудливом, почти неземном танце, сами смешиваясь с яйцами и сливками, принесёнными самой утренней зорькой. Я не добавляла сахар — я шептала ему на ухо о самых сладких воспоминаниях: о первом поцелуе, о смехе отца, о тепле печи в лютую зимнюю стужу, о том, как впервые поняла, что дрожжи — это не просто грибок, а нечто большее. Я не сыпала корицу — я втирала в упругое тесто пальцами волшебную пыльцу переданную мне феями, что залетали ко мне в открытое окно летними вечерами, принося с собой обрывки снов из дальних, неведомых стран и сплетни о цветочных полях. Краем глаза, сквозь магический вихрь, я заметила, что белая фигурка на крыше больше не неподвижна. Она вытянулась, как струна, и ее бездонный взгляд был прикован к моим рукам, к самому сердцу рождающегося хаоса. Казалось, она взвешивала на незримых весах каждую частичку этой дикой, живой мощи. Она сидела с видом королевы, которую отвлекли от очень важного дела – например, от вылизывания лапы или созерцания вечности – и теперь она явно была не в восторге. Но помощь обещала. На своих кошачьих условиях.