Рецепт от разбитого сердца

Глава 1

Артур

Евгений Викторович — садист. Настоящий, дипломированный, в идеально отутюженном медицинском халате. Назначать мне, лучшему травматологу этой области и человеку, который собрал по кусочкам больше костей, чем палеонтологи в Эрмитаже, новую ординаторшу — это изощренная месть. За то, что я в прошлую пятницу случайно перепутал его любимый цейлонский чай с сушеным ромашковым сбором от кашля.

— Артур, она из хорошей семьи, — вкрадчиво говорил мне Женя, пока мы пили кофе в его кабинете. — Девочка хрупкая. Ранимая. Не вздумай включать своего внутреннего поручика Ржевского и пугать её шутками про ампутацию. Встреть как родную.

«Как родную» в моем понимании — это выдать ей стопку историй болезни толщиной с «Войну и мир» и отправить заполнять выписки, пока у неё пальцы не отвалятся.

Я сидел в своем кресле заведующего отделением травматологии, лениво крутил в руках стетоскоп (хотя зачем он травматологу, бог велел нам орудовать молотком и долотом) и ждал. На пороге я ожидал увидеть испуганную лань. Дрожащие коленки, огромные блокноты, слезы при виде первой же рваной раны.

В дверь постучали. Три коротких, четких удара. Так стучат судебные приставы или немецкий конвой.

— Войдите, — вальяжно крикнул я, приняв позу утомленного гения.

Дверь открылась, и в кабинет вошла… кукла. Белоснежный халат, идеально сидящий по фигуре, огромные голубые глаза и фарфоровое личико. Светлые волосы были убраны в настолько тугой и безупречный пучок на затылке, что у меня самого от одного взгляда на него заболели корни волос. Рост — метр пятьдесят пять в прыжке и в тяжелых медицинских сабо. Дюймовочка, честное слово. Я уже мысленно приготовил самую обворожительную из своих улыбок (номер четыре, «с легкой хрипотцой в голосе»), чтобы приободрить бедняжку.

— Ну привет, цветочек, — протянул я, откидываясь на спинку кресла и поигрывая мускулами под тонкой тканью хирургического костюма. — Я твой личный кошмар на ближайшие месяцы. Артур Альбертович. Для тебя можно просто…

— Добрый день, Артур Альбертович, — перебила она меня.

Голос у неё был нежный, как майский мед, но в нем отчетливо лязгнул затвор автомата Калашникова. Она сделала три чеканных шага к моему столу, от которых, клянусь, зазвенели ампулы в шкафу, и с глухим стуком опустила передо мной массивную пластиковую папку.

— Ординатор Валерия Юрьевна. Насчет «просто» — вынуждена вас разочаровать. Согласно статье 14 внутреннего регламента нашей больницы, соблюдение субординации является ключевым фактором успешного лечебного процесса. Вот мой индивидуальный план научно-практической работы на первый семестр. Ожидаю ваших правок, подписи и официальной резолюции до конца рабочего дня. Желательно синей ручкой.

Я моргнул. Потом моргнул еще раз, надеясь, что у меня просто начались галлюцинации на почве кофейной интоксикации. Но нет, галлюцинация не исчезала. Она продолжала стоять передо мной, пахнуть мятной жвачкой и смотреть на меня так, будто я — неразобранный сложный перелом таза, а она — единственный лицензированный хирург в этой галактике.

Моя тщательно отрепетированная улыбка номер четыре (которая, по моим личным подсчетам, должна была растопить даже вечную мерзлоту) судорожно дернулась, забилась в конвульсиях и бесславно сползла куда-то в район подбородка. В тугом, железобетонном пучке на её затылке не выбился ни один волосок. Клянусь, она зафиксировала эту прическу строительным лаком или титановыми спицами для остеосинтеза. Никакого намека на женское кокетство. Абсолютный, чистокровный монолит.

— Валерия… Юрьевна? — переспросил я.

Собственный голос показался мне чужим и каким-то писклявым. В этот момент я почувствовал себя так, будто мне без наркоза и предварительных ласк поставили диагноз «внезапное, стремительно прогрессирующее слабоумие». И этот диагноз мне поставила пигалица, которая в прыжке с табуретки едва достанет мне до кармана халата.

— Совершенно верно. Рада, что у вас нет проблем с кратковременной памятью, — она сделала микроскопический шаг вперед, отчего её медицинские сабо издали зловещий резиновый скрип. — И, если позволительно заметить, Артур Альбертович…

Она слегка наклонила голову набок, критически осматривая мою персону своими огромными, ясными, абсолютно ангельскими глазами. Так эксперты Минздрава осматривают просроченные ампулы в сельском медпункте — с брезгливым любопытством.

— У вас на левом лацкане халата живописное пятно от капучино. Прямо над вышивкой с вашим именем. Это существенно нарушает санитарно-гигиенический имидж заведующего отделением и подрывает авторитет отечественной медицины в глазах пациентов. Во сколько у нас запланирован утренний обход?

Я инстинктивно прикрыл ладонью грудь, чувствуя себя так, словно меня поймали без трусов на консилиуме. Какое подрывание авторитета? Да половина моих пациентов вообще уверены, что травматологи питаются исключительно коньяком и святым духом, а пятна на халате — это боевые ордена за борьбу с открытыми переломами!

— Обход... — я судорожно сглотнул, пытаясь вспомнить, как разговаривают нормальные люди. — Обход в десять.

— Прекрасно. На моих часах девять сорок две, — Лера демонстративно скользнула взглядом по своим крошечным наручным часам на силиконовом ремешке. — У вас есть ровно восемнадцать минут, чтобы застирать халат или сменить его на стерильный. Я буду ожидать вас у первой палаты в девять пятьдесят пять. Пунктуальность — вежливость врачей и залог отсутствия выговоров в личном деле.

Я посмотрел на эту Дюймовочку, которая умудрялась смотреть на меня сверху вниз, даже будучи ниже на две головы и тридцать килограммов живого веса. Внутри моей грудной клетки что-то тихонько, но очень отчетливо звякнуло. Кажется, это с грохотом разлетелось на осколки мое монументальное мужское эго, которое я бережно взращивал со времен окончания аспирантуры. Причем осколки были настолько мелкими, что их не собрал бы даже самый опытный микрохирург.