Рецепт примирения

Глава 1. Два дома на мосту

Город Аквилана никогда не засыпал. Он был словно прекрасная, изысканная дама, которая лишь на мгновение прикрывает глаза, чтобы задремать в полуденный зной, но никогда не погружается в глубокий, беспробудный сон. Даже ночью его улицы, мощеные гладким, отполированным тысячами шагов камнем, хранили тепло прошедшего дня и шептались с легкими подошвами ночных гуляк, по утрам же их будил не грубый крик петуха, а упругий ветер с моря, звонивший в медные колокольчики на фонарях.

Фонари эти были первым маленьким чудом Аквиланы. Они зажигались сами — ровно в тот миг, когда солнце, уставшее от дневных трудов, пряталось за зубчатыми вершинами гор, окаймлявших городскую бухту. Никакого волшебства в общепринятом, вульгарном смысле — с заклинаниями и таинственными существами — здесь не водилось. Просто кто-то из предков нынешних аквиланцев догадался подвести к газовым рожкам тончайшие трубки с термочувствительным газом, который расширялся от вечерней прохлады и заставлял огонь вспыхивать ровным голубоватым светом. Магия Аквиланы была именно такой: изящной, вписанной в быт, почти инженерной, и оттого еще более очаровательной.

Главным же чудом города, его сердцем и его яблоком раздора был мост Святой Клары: арочный, сложенный из теплого песчаника — единственный, соединявший два берега реки Сонно, лениво катившей свои зеленоватые воды к морю. По разные его стороны стояли два дома — два полюса города, два магнитных начала.

Дом на западном берегу принадлежал семейству Де Лука. Он был высок, строен и ажурен, словно собран из стекла и света. Его бесчисленные окна от пола до потолка были увенчаны стрельчатыми арками, а на подоконниках стояли хитроумные оптические приборы: подзорные трубы, калейдоскопы, сложные системы линз, преломлявшие солнечный свет в радужные зайчики. Де Лука были мастерами света. Они создавали линзы, которые могли увеличить ресницу до размера корабельного каната, и проекционные аппараты, что показывали на стенах движущиеся картины. Их ремеслом было зрение, точность, четкость линий и ясность мысли.

Дом на восточном берегу был полной противоположностью. Владение семьи Россо напоминало приземистую, основательную крепость, сложенную из темного кирпича, поросшего по углам бархатистым мхом. Окна дома были небольшими, глубоко утопленными в стены, при этом день и ночь из них струились дивные, пьянящие ароматы. Россо были алхимиками запаха. Они не колдовали над философским камнем — их тигли и реторты рождали эликсиры, способные одним лишь ароматом перенести человека в цветущий сад его детства или навеять забытый сон. Их мир был миром намеков и едва неуловимых оттенков, памяти, вплетенной в узорчатый ковер благовоний.

Между двумя мирами, между Светом и Ароматом, лежал мост Святой Клары, являвший собой нейтральную территорию, поле битвы и единственную нить, их связывающую.

Именно на его парапете, точно на баррикаде, застыли двое главных часовых этой вечной, размеренной войны. С западной стороны, вытянувшись в струнку и обернув вокруг себя длинный хвост, сидел кот черной масти без единой светлой волосинки. Звали его Уголь, слыл он самым яростным патриотом дома Де Лука. Напротив, с восточной стороны, изящно подобрав лапки, восседала кошка белизны неземной, снежной, именем Бьянка. Верность ее дому Россо не знала сомнений.

Они не дрались и даже не шипели в это предвечернее время — просто сидели и взирали друг на друга. Взгляд Угля был исполнен суровой ярости и сосредоточенности часового, охраняющего рубежи от неприятеля, взгляд Бьянки — холодного, аристократического презрения к плебею из мира грубых видимых форм. Солнце клонилось к закату, тени от арок моста ложились на мостовую длинными полосами. Еще немного — и зажгутся фонари.

В тишине, нарушаемой лишь плеском воды внизу, Уголь не выдержал: издал низкое, горловое ворчание — предупреждение и вызов одновременно. Черная шерсть его зашевелилась на загривке.

Бьянка не ответила. Медленно, с непередаваемым достоинством, она прикрыла на мгновение свои изумрудные глаза, а затем вновь уставилась на противника: «Как ты мне надоел со своим бессмысленным пафосом».

В это самое время дверь дома Де Лука скрипнула, и на пороге появился Риккардо Де Лука, юноша лет двадцати, одетый не по последней, но по удобной моде — в мягкую льняную рубаху и потертые штаны, запачканные чем-то вроде угля. В руках он сжимал толстый альбом для зарисовок. Взгляд его, обычно рассеянный и мечтательный, упал на кошачью дуэль, и он усмехнулся.

— Опять на посту, Уголь? — голос юноши звучал тепло и чуть насмешливо. — Не надоело? Кажется, вы с синьорой Бьянкой могли бы уже и перемирие заключить. Вы друг без друга скучаете.

Кот, не отводя глаз от противницы, буркнул что-то вроде «мрррррр», что значило «не отвлекай меня от службы».

Риккардо пожал плечами и собирался было пройти на мост, чтобы зарисовать игру света на водной ряби, как из-за его спины раздался властный, хорошо поставленный голос.

— Риккардо! Что это за вид? Ты словно подмастерье маляра, а не сын одного из самых уважаемых мастеров Аквиланы!

На пороге стоял синьор Сильвио Де Лука, отец Риккардо. Высокий, подтянутый, с седеющими висками и острым, пронзительным взглядом человека, привыкшего иметь дело с мельчайшими деталями. Он был как всегда безупречно одет.

— Я шел в мастерскую, отец, — попытался оправдаться Риккардо. — Хотел доработать эскиз для нового проекционного фонаря.

— Эскизы можно делать и в чистой одежде, — отрезал синьор Де Лука. Взгляд его скользнул через мост, к дому Россо, и мгновенно помрачнел. — Нечего торчать на виду. Как раз время, когда эти… алхимики… вываливают свои зловонные испарения на город. Прямо как их нахальные кошки. Смотри, ведьма совсем обнаглела, на наш берег посягает!

Он говорил о Бьянке, которая, решив, что показала достаточно презрения, спрыгнула с парапета и сделала несколько изящных шагов по мосту в их сторону — проверить, не завелась ли мышь в трещинах старого камня.