Рецепт пустоты

Жаворонок в небе

Рецепт пустоты

Иногда она берет с полки хрустальный цилиндр и сыплет прямо на язык белые кристаллы. И ждет… Вот сейчас! Во рту взорвется горькая вязь, разольется соленой слюной.

Вера водит языком по зубам в напрасной надежде – ничего: серая, безликая пустота, скрипучие песчинки.

У соли нет ни вкуса, ни запаха. Как и у свежего чая, хотя он заварен с палочкой летней корицы. Пустой вкус и у желто-сливочного сыра с глянцевыми дырками. Ее завтрак – это ватные куски, которые вязко липнут к губам и зубам, и горячая вода темного цвета.

Молодая женщина за кухонным столом равнодушно жевала, запивала, глотала. Так нужно для тела, чтобы наполнять его чем-то, что помогает каждый день вставать, брать дочку на руки, мыть ее, причесывать мягкие волосы, переодевать в сухую одежду, кормить.

Хотя с едой для девочки все больше проблем. У Веры безвкусица. Она не понимает, надо ли добавить в кашу сахар или соль, прокисло ли молоко. И Ева все чаще отворачивается от ложки, протянутой к розовым губкам, хмурит белесые брови.

Вера покорно выливает варево и начинает все сначала. Если закрыть глаза и готовить по памяти, то все получится. Руки работают сами – находят нужные емкости, хватают в щепоть правильные объемы. Они танцуют, переминают живую крупинчатую россыпь, запускают водоворот в молочном озерце. Ее руки помнят то, что забыла она сама: точный миг, когда манка перестает быть песчинкой и становится шелком, молоко отдает свою снежную чистоту, а соль раскрывает сахар, как ключ размыкает замок, чтобы соединить то, что находится по разным сторонам вкуса.

Ее память помнит каждую секунду. Крупинки набухают молоком, и вот уже можно потянуть за металлическую ручку. Жар внутри сосуда опадет, растечется и будет медленно плавить ингредиенты в одно целое – нежную кашу. Ту самую – из детства. Когда выскребешь до дна, размазываешь по языку и немного по щеке, перед тем, как ринуться в новый бесконечный день. Вера не пробует то, что получилось. Все равно ничего не почувствует, но точно знает: Все хорошо. Ева съест все по последней ложки. Потому что руки помнят то, что в ней уже умерло. За два года исчезло и стаяло до длинных лент из блеклых кадров.

Правда, ее память и раньше была слабой. Там давно стерлось лицо матери, осталось только имя. Екатерина. И шершавые ладони на детских щеках. “Не плачь, доня, в интернате кормят хорошо. Хоть отъелась досыта. Живи тут, в деревню уж дороги нет”.

Мать приезжала редко, раз в год, не привозила никаких гостинцев и подарков. Вера даже не помнила, в каком классе она была, когда вдруг поняла, что сотни и тысячи дней в интернате стерли ее лицо и голос. И осталось лишь это шершавое колючее прикосновение к скуле.

Перед сном Вера повторяла его: тыкалась лицом в зелень казенного одеяла рядом с белой нашивкой инвентаризационного номера. И ворсинки царапали лицо, впечатывали материну последнюю ласку. В 18 лет после окончания училища Вера поехала в деревню, с которой ее связывала коротенькая строчка в свидетельстве о рождении. Деревня “Рябая”. Узнать хоть что-то о матери. И о себе.

Короткая поездка закончилась у первого же дома. Дебелая кудрявая тетка вылетела на нее с веником в руках:

— Пошла отсюда!

Вера ринулась от разлохмаченных прутьев:

— Вы чего?!

— Я тебя сразу признала, колдовское отродье! – зашлась в крике женщина. — Катькины бес-глаза!

Вера потянулась вперед. Она знает ее мать!

– Вы ее знали, Екатерину Суворову? Где она похоронена? Я хочу на могилу сходить!

Но кудрявая не унималась, взмахами веника гнала ее прочь будто упрямую корову:

— Нет могилы! Сгинула в поле, без креста, без попа, как полагается вашей поганой породе! Землю ту скотина топчет, чтоб нечисть наружу не полезла!

– А отец, родня?! – проскулила Вера в рыжий веер.

Тот пребольно хлестнул ее по лицу.

– Нету! Сбежал! На юродках не женятся! – рявкнула тетка и новым ударом вытолкала Веру в полевую колею, что вела к деревушке от станции.

– Убирайся! Или вилами погоню! В деревню тебе хода нет, чертиха!

Ей пришлось отступить, мелкими шажочками идти по тропинке назад, пока не перестал гореть между лопаток взгляд кудрявой.

Наверное, надо было ответить ударом. Криком! И тогда стража с рыжим лохматым мечом в руках бы отступила.

Но только не Вере такое делать. Хрустальной Вере. Так ее прозвали в интернате, за то, что она будто исчезала при малейшей опасности – стекленел взгляд, вяз язык, тело замирало. Рассыпалась стайка шалунов, взрослые хмурили брови. А Вера, застывшая и тихая, растворялась среди криков и наказаний, сливаясь с воздухом и тенями до невидимости.

И в этот раз она покорно поплелась по тропинке в сонном мороке. Лишь когда со спины спорхнула тяжелая отметина, кинулась бежать со всех ног. Бежала и задыхалась от ветра и слез, пока не обессилела и не упала в корни огромной березы.

Через туман слез в скулу ткнулись черные наросты на стволе.

“Килы”, – вдруг взялось откуда-то в голове, как деревяшка вдруг выныривает из под воды в речном потоке. “На вечерней заре колдуном деланы для ломучих опухолей”.

Сама не зная зачем, Вера сгребла, смяла наросты руками и швырнула со всей силы! Черные ошметки взлетели в воздух. Понеслись по ветру в ту сторону, откуда гнала ее обидчица. Вот тебе!

И тут же испугалась того, что сделала.

“Грыжа прилипнет”... Откуда она это знает?!

Вместе с черной крошкой рассыпалась по ветру злость на кудрявую.

Навалилось что-то до того большое, что не понять, не назвать. Вдавило в лубящую кору. Раздирая губы торчащими задирками, Вера зашлась в стоне:

— “Ма… ма… мама”.

И тотчас будто что-то лопнуло в груди. По ногам и животу окатило прохладой, в висках утих пульс. Холод перекатился в тепло. Вера вдруг окутало зеленой дымкой и забаюкало в нежном коконе и она соскользнула в сон.

Открыла она глаза уже на рассвете, когда солнце ширилось вверх розовой полосой по голубому куполу.