Рецепт пустоты

7 ключей отпирайте 7 дверей

— Верка, Верка! — сосед Виталя обхватил ее двумя руками, а она обвисла в кольце объятий легкой куклой. – Пошли ко мне, посидим. Одному пить скучно.

Он мотал ее по коридору, тянул к себе. Пусти! Голова ее болталась в такт Виталькиным тяжелым шагам, она вытягивала шею, отклонялась назад от знакомого запаха. Застоявшегося, кислого и тоскливого перегара, которым насквозь пропиталась коммуналка. Так пахнут несбывшиеся надежды, когда долго лежат заброшенные на дальнюю полку рядом с неудобными туфлями, старым календарем и просроченным лекарством. Потерявшие вкус, цвет. Смысл. Затхлый воздух в заколоченный комнате без жильцов. Не раздражает, не злит. Оседает пылью на гортани и в носу, заставляет долго водить носом в поиске хотя бы капли чего-то приметного, яркого. Живого.

И Виталя был частью этого запаха. Серая кожа, тонкие, редеющие волосы, потрескавшиеся губы. Мертвый и живой.

А ведь ей оставалось дойти всего лишь три шага до своей двери… Но распахнулась дверь напротив, и в желтом прямоугольнике закачалась высокая, чуть сгорбленная фигура. Вера съежилась, чтобы стать маленькой и незаметной. Когда-то это помогало…

Интернатовский хулиган и задира Виталька ее не трогал. Это он назвал ее “хрустальной Верой” и даже опекал от нападок остальных.

— Верка, — просипел Виталя, стертым, выжженным горлом. — Идём, посидим как раньше.

Он завел ее в свою комнатушку, копию Вериной: продавленный диван, стол под клеенкой. Вера не сопротивлялась. Шла покорно, как в детстве, когда оскаленный волчонок-сирота тянул ее за дрожащую ладошку по коридорам мимо приоткрытых дверей. Через взгляды исподлобья и шепот. Его острые лопатки, поношенная футболка были щитом.

Тронешь ее — ударю я.

В комнатке Виталька обвалился на табурет, загремел бутылками. Покосился на застывшую гостю:

– Чего стоишь, садись.

Она неслышно опустилась на угол дивана. Вжалась в засаленную ткань. Стать невидимой, прозрачной, незаметной.

Взгляд не мог оторваться от него, и одновременно Вера не могла посмотреть Витальке в лицо. Цеплялась то за потеки на футболке, то за длинные, с широкими костяшками пальцы, то за тонкий край уха.

– Че пустая с работы. Ты ж повар… Хоть борща бы похлебать притащила.

От знакомого слова Вера вздрогнула и сбилась с пятен на столе, подняла взгляд на Витальку. Пустота. Мутная, слезливая в стеклянных, хмельных глазах.

Вера съежилась и отвернулась. И вдруг поймала еще одну пару глаз – отражение Витальки в черном без занавесок и штор квадрате окна. Оконный Виталька смотрел на нее ясно, по-трезвому. С тихим, бесконечно печальным вопросом, который настоящий Виталя давно забыл, как задавать.

Будто наклонился к колодцу, а в темной зыби отразился голубой кусок неба.

— Это ты ж виновата, что я пью. Прокляла меня, нашептала, ведьма.

Вера не могла оторваться от оконного Витальки. Он шевелил узкими полосками губ, резали воздух острые скулы, дрожал упрямый хохолок на макушке. Тринадцатилетний волчонок готовый к прыжку.

Это ты виновата. Ты это сделала.

Краем глаза Вера видела, как дрожит Виталькина рука над столом, как он впивается в бока стакана и выливает содержимое себе в рот. Слышала, как глоток тяжело перекатывается у него в горле. Тень. Оболочка, под которой исчезла сила, дерзкая и колючая. Из треснувшего кувшина вытекла вода, а он тянется, чтобы зачерпнуть ее снова, заполнить пустоту, залить ее любой жидкостью.

В ушах вдруг вспыхнул тихий, высокий звон, словно кто-то ударил по хрустальному бокалу.

Три года назад она сидела точно так же на этом диване. Они только получили свои комнаты и переехали из интерната в новое жилье. Свое. Отдельная норка для каждого, гнездо, чтобы выстелить уютом, надышать теплом.

Виталька, размякший уже от выпивки, с приглаженным вихром, булькал бутылкой над столом с тогда еще чистой клеенкой-скатертью::

— Спрыснуть надо. Свое жилье, Верка, дом настоящий у нас теперь.

— Дом, — повторила она эхом.

Он выдохнул протяжно, губы прильнули к краю стакана:

— Поженимся с тобой, родишь мне сына. Заживем, как люди.

Голос у нее стал будто паутина - тонким и прерывистым:

— Не пей… или ничего не получится.

Горло сработало, как поршень — один мерный, привычный глоток.

– Я не алкаш, – выдохнул жгучей струей Виталька. – Нечего меня учить, захочу и брошу. Просто не хочу.

Стакан глухо стукнуло о стол

— Все так живут.

Взлетели пузырьки на краю прозрачной жидкости. Виталька вцепился в стакан, ткнул в Веру колючим взглядом:

— Ты мне не указывай, как жить. Сам знаю.

Выдох-глоток. Вера следила, как мужской треугольник кадыка ходит вверх-вниз.

В голове стучало:

Порченый. Меня затянет. Детям передаст.

Глаза у Витальки затуманились. Он встал, в один шаг оказался у дивана и сгреб Веру в охапку. Ладони его заспешили по бедрам, по груди, разогнали складки одежды. Губы шелестели в Верин висок:

– Верка, поженимся. Родишь.

Она вздрогнула, но потянулась навстречу его ладоням. Сухим, жестким, горячим.

Как вдруг Виталька длинной неловкой ногой задел край стола, и бутылка подпрыгнула, упала набок, пустила по белой клеенке прозрачный ручей.

Виталька выругался, оттолкнул Веру и, выгнувшись назад, подставил широко разинутый рот под капли. В комнате разлилось облако с резким, спиртовым запахом. Все вокруг Веры загустело, провалилось в тишину.

Кап-кап, прозрачная жидкость текла капелью в жадно вытянутые Виталькины губы. Тепло на бедрах отяжелело и прострелило грудь, как пробивает ржавый гвоздь тонкую дощечку.

— Чтоб ты ею залился! – крикнула Вера и кинулась прочь. Выплюнула слова горькой отравой, и они остались висеть, тяжелые и липкие, в спёртом воздухе комнатки.

Виталя не меняя своего положения, все так же с задранной вверх головой и раззявленным ртом проводил Веру растерянным взглядом.