Рецепт счастья

Глава 8

Леночка, закутанная в шерстяной шарф до самых глаз, как тайный агент, вернувшийся с задания, приоткрыла входную дверь. Скрип замка прозвучал в тишине прихожей оглушительно громко. Она замерла, прислушиваясь к ритмичному храпу отца сверху. Ему вторило едва слышное посапывание — мамы и сестры.

Не разбудила. Выдохнула.

Сняв сапожки, она оставила их у порога, а пуховик, пахнущий морозом и праздничным воздухом, бережно повесила в крошечную гардеробную под лестницей. Затем, на цыпочках, пробралась на кухню.

Тишина здесь была особенной — тёплой, съедобной, пахнущей вчерашними пирогами и уютом. Она опустилась на старый, продавленный диван у окна и позволила себе широко, до ушей, улыбнуться. В душе все пело.

После вечеринки её будто наполнили лёгким, сияющим газом, и она готова была, как Золушка после бала, кружиться в танце. Но здесь, в тесном таунхаусе с его сомнительной звукоизоляцией, один неловкий пируэт мог обрушить на голову семейный скандал и гнев соседей.

Посидев так с блаженно-глупой улыбкой, она сладко потянулась и направилась в душ. Струи тёплой воды смыли остатки лака для волос, праздничный блеск с кожи и приятную, сладкую усталость. Она вытерлась, накинула мягкий, поношенный халат, повязала волосы полотенцем тюрбаном. Тело дышало и пело. Теперь кружку тёплого молока с ложечкой акациевого мёда, и в объятия подушки…

Но судьба, как всегда, посмеялась над её планами.

— Ну как всё прошло?! — из темноты коридора, будто из засады, на неё налетела Алёна, младшая сестра.

Её зелёные, как у Лены, глаза в полумраке горели нетерпеливым любопытством.

— Эээ… — Лена опешила, понимая, что односложным «нормально» отделаться не удастся. История была слишком богата на детали.

В итоге они сидели на кухне. Было молоко с медом остывшее, и печенье заветренное. Рассказ лился, обрастая подробностями: про Лину в изумрудном, про Киру в танце, про шуточную корону и смех, заполнявший зал.

Алёна слушала, затаив дыхание, как ребёнок сказку.

И только спустя добрых полчаса, когда история была исчерпана, Лене удалось выставить эмоциональную сестрёнку за дверь кухни, завершив рассказ не то обещанием, не то угрозой:

— И я там, загадала… чтобы ты встретила свою любовь и обрела счастье!

— О, боги! — Алёнка с комичным ужасом возвела свои, унаследованные от всех предков, зелёные очи к потолку, словно взывая к небесам о помощи от такой опеки, и тут же смылась в сторону лестницы. На первой ступеньке обернулась, чтобы фыркнуть: — Себе бы лучше загадала!

— А я и загадала, — тихо усмехнулась ей вслед Лена, но сестра уже не слышала, легкомысленно стуча шлепками по деревянным ступеням.

Кухня снова погрузилась в тишину. Лена допила остывшее молоко, и улыбка не сходила с её губ. Теперь это была не глупая, а тёплая, спокойная улыбка. Загаданное вслух желание для сестры и то, самое сокровенное, оставшееся при ней, переплелись в один тёплый клубок надежды где-то под сердцем.

Она выключила свет и пошла в свою комнату, чувствуя, как этот странный, чудесный вечер плавно и правильно перетекает в тихое, мирное утро.

Комната Лены находилась сразу за кухней, на первом этаже. Маленькая, всего девять квадратных метров, она была её личной крепостью. До переезда в этот таунхаус семья ютилась в промозглой, продуваемой всеми ветрами однушке — вот это была настоящая жесть. А тут — тепло, уютно, и дверь можно закрыть. Правда, до города добираться далековато, но это была цена за собственный угол.

Уснуть, однако, не получалось. За закрытыми веками снова и снова прокручивался вечер: блики света на хрустальных бокалах, взрывы смеха, её собственная, непривычно звонкая шутка, покорившая зал.

Мысленно она возвращалась к отдельным фразам, жестам, и сейчас, задним числом, придумывала более остроумные ответы, более грациозные движения. Машины времени нет, думала она с лёгкой грустью, так что придётся довольствоваться тем, что есть.

И напоследок, далеко не в первый раз, в памяти всплыли слова ведущего про три желания. И её собственные, шёпотом произнесённые у новогодней ёлки.

По жизни Лена была убеждённым оптимистом. Вечным, улыбчивым живчиком, который, вопреки своей «колоритной» комплекции, носился по жизни с энергией щенка. Себя она принимала и в глубине души даже любила — со всеми веснушками, округлостями и вздёрнутым носиком.

Но когда дело касалось искренней симпатии со стороны мужчин, её вера давала трещину. Слишком горьким был опыт. Ещё с юности не складывалось. То парни целовали её «на спор», а потом хвастались друг перед другом. То, что было хуже, — пытались затащить в постель, подстроив всё так, чтобы потом иметь повод для похабных шуток и даже тайком снять на видео. А она…

Она успевала нафантазировать целую историю. Поверить в искренний интерес, в чудо взаимности. И каждый раз обжигалась, становясь мишенью для насмешек и жестоких, как только могут быть жестоки подростки, подколов. Эти шрамы, невидимые глазу, сидели глубоко, заставляя её за компанейской улыбкой прятать осторожное неверие в то, что кто-то может захотеть её не «для галочки», не ради злой забавы, а просто так. Потому что она — это она.

Она перевернулась на другой бок, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. Вспомнился взгляд ведущего Алексея, когда он вручал ей ту самую бумажную корону. В его глазах не было ни насмешки, ни сожаления. Было… Уважение? Или просто профессиональная доброжелательность? Разобраться было невозможно. Да и стоило ли?