Рецепт счастья с корицей

10

В библиотеке на самом деле был повод для небольшого, но шумного праздника. Галина Петровна, хранительница архива, отмечала сорок лет безупречной службы книжному делу. Столы в читальном зале сдвинули, накрыли скромной, но душевной закуской: бутерброды, торт, фрукты. И, конечно, три бутылки красного полусладкого — «для атмосферы».

Анна изначально хотела улизнуть. Мысль о веселье казалась ей издевательством. Но Галина Петровна лично взяла её за руку: «Анечка, ты что, одна из нас! Не лишай старуху удовольствия». И Анна осталась, словно навесив на лицо хрупкую маску нормальности.

Молодой человек появился почти сразу. Его звали Кирилл, он был аспирантом исторического факультета, частым и ценным читателем, корпевшим над диссертацией по редким дореволюционным фондам. Высокий, немного сутулый, в очках с тонкой оправой — свой в доску. Сегодня он задержался, чтобы отдать Галине Петровне букет от кафедры, и его, естественно, уговорили остаться.

Он сел рядом с Анной, потому что все стулья были заняты. Сначала они говорили о фондах, о сложностях поиска. Потом, после второго бокала вина, который Анна выпила на автопилоте (чтобы не выделяться, чтобы стало хоть чуть-чуть легче), темы стали личными. Вернее, личным стало её молчание.

— С вами всё в порядке, Анна? — тихо спросил Кирилл, пока все смеялись над очередной байкой юбилярши. — Вы выглядите… как будто читаете очень грустную книгу.

Это было сказано так просто и так точно, что у Анны внутри что-то надломилось. Она лишь покачала головой, пытаясь сжать дрожащие губы.

Вечеринка закончилась около десяти. Все потихоньку разошлись. Анна, чувствующая головокружение и странную лёгкость в ногах от вина и слёз, осталась помогать Галине Петровне убрать посуду. Кирилл вызвался помочь.

— Я провожу вас, — сказал он уже на крыльце, когда Анна неуверенно надела пальто. — После таких мероприятий на улице небезопасно.

Она хотела отказаться, но ноги её не слушались, а в висках стучало. Она лишь кивнула.

Марк стоял в тени старого дуба, напротив библиотеки, уже сорок минут.

Он пришёл сюда, набравшись смелости, с твёрдым намерением объясниться, выговориться, упасть на колени — что угодно, лишь бы разорвать эту невыносимую паузу. Он видел свет в окнах читального зала, слышал приглушённые голоса и смех. И замер, увидев её в окне. Она сидела за столом. Рядом с каким-то парнем. Высоким, в очках. Своим, книжным.

Видел, как они вышли вместе, и тот взял её под локоть, поддерживая, когда она споткнулась на ступеньке.

В груди у Марка всё сжалось в ледяной, ревнивый ком. Первым порывом было выйти из тени, подойти, заявить о своих правах. Но что он мог заявить? Он, который молчал несколько дней?

Инстинкт оказался сильнее. Он, как тень, оторвался от ствола и пошёл за ними, соблюдая дистанцию, сливаясь с темнотой.

Они шли медленно. Анна почти не говорила. Кирилл что-то говорил ей тихим, голосом. Марк не разбирал слов, но ненавидел этот спокойный, разумный тон.

Но вино и неделя отчаянного внутреннего напряжения сделали своё дело. Слёзы, которые Анна сдерживала все дни, предательски навернулись на глаза и потекли по щекам молча и обильно.

Кирилл, к его чести, не смутился . Он просто молча протянул ей бумажную салфетку.

— Всё пройдёт, — донёсся до него обрывок фразы Кирилла, когда они остановились у знакомого Марку подъезда. — Все эти Штольцы и Обломовы в жизни — они приходят и уходят. А архивные фонды — они вечны. Завтра зайдёте, я покажу вам ту самую опись 1913 года, которую мы искали. Обещаю, она вас отвлечёт.

Анна что-то пробормотала в ответ, кивая. Потом неловко, по-пьяному, протянула руку для рукопожатия. Кирилл улыбнулся, пожал её, потом, немного подумав, осторожно и быстро обнял её за плечи, похлопал по спине — жест товарищеский, утешительный.

Он развернулся и пошёл прочь. Анна ещё минуту постояла у подъезда, глядя ему вслед, потом, пошатываясь, начала искать в сумке ключи.

Марк не двигался. Он стоял в темноте двора напротив, и каждая деталь врезалась в него, как нож. Она плакала. Возможно из-за него.

Её утешал другой. Книжный, умный, свой. Тот, кто не заставит её чувствовать себя неловко из-за того, что она не была в Праге. Они говорили на каком-то своём, понятном языке («Штольцы», «описи»). У них было общее дело.

Он обнял её. И это не выглядело как посягательство. Это выглядело… правильно.

Всё, что он хотел сказать, все объяснения про аврал с Ириной и её навязчивыми «деловыми» предложениями, про свою растерянность и глупость — всё это превратилось в жалкий, никчёмный комок в его горле. Она уже нашла утешение. В своём мире. Без него.

Он видел, как свет зажёгся в её окне на третьем этаже. Он простоял ещё десять минут, надеясь, может быть, увидеть её силуэт, понять, что она одна, что она так же несчастна, как и он. Но окно оставалось просто светлым прямоугольником в темноте. Тихим, закрытым, недоступным.

Марк развернулся и пошёл прочь. Его тень, длинная и бесплотная, тащилась за ним по асфальту. Он пришёл, чтобы сделать шаг к ней. А увидел, что этот шаг, возможно, уже некуда делать. Что пока он топтался в своей вине и нерешительности, мир Анны, оказывается, не опустел. В нём нашёлся кто-то, кто умел утешать без глупых шуток и у кого не было за спиной навязчивой однокурсницы с медными волосами. Он не ревновал к парню. Он завидовал. Завидовал его простому праву быть рядом в такой момент. Праву, которое он, Марк, так легкомысленно отбросил.