Рецепт счастья с корицей

14

Суббота в библиотеке тянулась бесконечно. Анна, обычно погружённая в тихую ритмику своей работы, сегодня не могла сосредоточиться ни на чём. Каждый звук — звонок телефона, скрип двери — заставлял её вздрагивать. Её внутренний диалог не умолкал ни на минуту.

В 10:00, расставляя новые поступления, она думала: «Это безумие. Я не пойду. Зачем подвергать себя этому унижению? Он, наверное, уже с Ирой всё придумал. Я буду выглядеть как навязчивая дура, которую выгнали, а она вернулась». Она с такой силой вдвинула книгу на полку, что соседние тома пошатнулись.

В 12:30, за чаем в кружке, принесённой из дома (автоматный чай она больше не пила), мысль изменила направление: «Но Саша говорила искренне. А эти каракули на полях… Он искал моего совета. Даже в мыслях. А если он правда поверил, что я с Кириллом?.. И из-за этого страдает?..» Чай показался ей безвкусным. Она представила его лицо — не смеющееся, как на той злополучной вечеринке, а потерянное, каким она видела его в последний раз у окна. И в груди что-то болезненно сжалось уже не от обиды, а от чего-то другого.

В 15:00, помогая читателю найти материал, она поймала себя на том, что автоматически строит в уме план для конкурса. «Конечно, нужен не просто клуб, а «литературная кофейня». Цикл встреч «Книга и её отражение в чашке». Например, «Кофе по-восточному и персидская поэзия». Или «Венский меланж и австрийская литература начала века»…» Она резко оборвала этот поток. «Прекрати. Ты ещё ничего не решила».

В 17:00, за полчаса до закрытия, её охватила настоящая паника. Ладони стали влажными, сердце колотилось где-то в горле. Она механически протирала пыль с уже чистых столов, откладывая момент выхода. «А что, если он холодно поблагодарит и попросит оставить флешку? А если там будет Ира? О боже, я не переживу, если увижу их вместе сейчас».

Последние десять минут она простояла у окна своего кабинета, глядя на освещённую витрину кофейни через дорогу. Фигуры внутри мелькали, но разобрать, кто там, было невозможно. Это неизвестность сводила с ума.

Когда Анна, наконец, пересилила себя и вышла на улицу, было уже темно. Она шла не по своему новому длинному маршруту, а по старой, привычной дороге. Каждый шаг отдавался гулким стуком в висках. Рука в кармане пальто сжимала флешку так, что пластмасса могла треснуть.

Она толкнула дверь кофейни. Колокольчик звякнул, звуча в пустом помещении оглушительно громко. Музыки не было. Горел только свет над стойкой и настольная лампа у дальнего столика, за которым сидел Марк. Он был один. Перед ним лежали те самые бумаги, а он, уткнувшись в них, что-то яростно строчил на полях.

Он поднял голову на звук колокольчика, и его лицо… Анна была готова ко всему: к холодности, к удивлению, даже к раздражению. Но она не была готова к этому. Его лицо стало абсолютно пустым от шока. Он просто уставился на неё, рука с ручкой замерла в воздухе. Он выглядел усталым, помятым, и в его широко открытых глазах читался такой коктейль из эмоций — неверие, надежда, вина, растерянность, — что у Анны перехватило дыхание.

— Я… — начала она, но голос сорвался в шепот. Она прокашлялась. — Извини, что без предупреждения. Мне… Саша дала кое-что передать.

Это была ужасная фраза. Деловая, сухая, не о том. Но другого начала она сейчас не могла выжать из себя.

Марк медленно встал. Он по-прежнему молчал, словно боялся, что если скажет слово, видение рассыплется.

— Саша… — наконец произнес он глухо, и это было не имя, а какое-то непонятное междометие. Он обвёл взглядом пустую кофейню, будто ища тут же саму бариста. — Она… что передать?

Анна сделала несколько шагов к стойке, будто подходя к краю обрыва. Вытащила из кармана флешку и положила её на стойку с глухим стуком.

— Флешку. Сказала, у тебя проблемы с конкурсом.

Марк посмотрел на флешку, потом на неё. Неловкость висела в воздухе густым, почти осязаемым туманом.

— Зачем? — спросил он срывающимся голосом, и в этом вопросе было столько боли, что Анна вздрогнула. — Зачем тебе это? Ты же… У тебя же всё наладилось. Новый… новый знакомый, своя жизнь.

И вот оно. Слова, которые она боялась услышать, но которые всё расставили по местам. Теперь она видела эту боль. Видела, что это не безразличие, а рана.

— Ничего у меня не наладилось, — выдохнула она, и вдруг комок в горле начал рассасываться, уступая место странной, горькой ясности. — Никакого нового знакомого нет. Был коллега. Один поход в кино, чтобы забыть тебя. Не сработало.

Он замер, впитывая её слова. Неловкость всё ещё была, но её основа теперь трещала по швам.

— Но Ира… она говорила…

— Я знаю, что она говорила. Саша мне рассказала. И это неправда.

Они стояли в нескольких метрах друг от друга. Между ними лежала флешка — смешной, ничтожный предлог для этого разговора, который наконец-то начался.

— Аня… — он произнёс её имя с такой мукой, что ей захотелось либо обнять его, либо убежать. Он схватился за край стойки, костяшки пальцев побелели. — Я… я был самым большим идиотом на свете. Я…

— Да, — перебила она тихо. — Был. Я тоже. Мы оба.

И в этой тихой констатации была первая, хрупкая ниточка понимания. Они оба были идиотами. Оба поверили в худшее. Оба слишком гордились, чтобы сделать шаг.

Неловкость никуда не делась. Она висела в воздухе, но теперь в ней появилась трещина, сквозь которую пробивался свет — мучительный, но живой. Следующее, что он скажет, и то, как она ответит, определит всё. Но самый страшный шаг — через порог — был уже сделан. Теперь они, наконец, смотрели не на призраки и не на чужие слова, а друг на друга. И это было невыносимо тяжело, но в тысячу раз лучше, чем та тишина, что была до этого.