Редакция конца света

Глава 2: Одиннадцатая вариация

«Чем больше раз ты пишешь одно и то же, тем меньше ты уверен, что писал это сам.»

Они вошли. Дом встретил их, как чужой долг — без радости, но с узнаваемым холодком. Пол заскрипел так, будто жаловался на старые ошибки. Воздух был сух, пах гарью и пылью; в углах стояли тени, будто у каждой было имя, просто он его ещё не вспом-нил.
Перо лежало в центре стола, слишком аккуратно — как приманка. Слишком чистое для этого пыльного дома, слишком правильное, чтобы быть случайностью.
Эйлин уже протянул руку, но в последний момент заметил сбоку узкую бумажку. На ней было одно слово:
СНОВА.
Он усмехнулся и отдёрнул руку от пера.
— Ага. Значит, опять выбор. Только мы оба знаем, чем это кон-чится.
— Ты всегда выбираешь перо, — сказал беловолосый. Голос его звучал так, будто прошёл через десятки чужих редакций и вернулся усталым.
— Оно хотя бы красиво, — пожал плечами Эйлин. — В следующий раз поставь револьвер и кофе. Лучше два: запасной для апокалипсиса.
Беловолосый словно на миг улыбнулся — или это просто тень дрогнула.
В углу стояло треснувшее зеркало.
Эйлин подошёл, наклонился, поправил чёлку и посмотрел на себя. Трещина делила отражение пополам: слева — он, растрёпанный, с красными от недосыпа глазами; справа — чужак, слишком спокойный, будто отретушированный.
— И кто из нас настоящий? — спросил он, не отводя взгляда.
— Мы оба. По очереди, — ответил беловолосый. — И каждый раз один из нас это стирает.
Эйлин отстранился. На столе, рядом с пером и бумажкой, появилась новая вещь — чёрная тетрадь. Узкая, как приговор.
Он взял её; бумага была тёплой, будто только что написана. На первой странице — его почерк:
Если ты это читаешь — один из нас снова решился вспомyить. Мы не первые. И не последние. Иногда мы меняемся местами. Иногда играем в одного.
Пальцы на секунду дрогнули. Он закрыл тетрадь, как будто захлопнул не книгу, а сердце.
— Сколько раз это уже было?
Беловолосый смотрел в окно, за которым не было ничего — только бледный свет, как испорченная плёнка.
— Это не первый цикл. Ты сбежал девять раз. Но вариаций было одиннадцать. Две прожили без тебя.
— Какая честь, — сухо сказал Эйлин. — А в какую яму я падал, когда не сбегал?
— В другую историю. Трижды — в романтическую драму. Ты сжёг сценарий сам.
— Вкусу — жить, — хмыкнул Эйлин.
Он прошёл в дальнюю комнату, будто хотел отложить разговор. Там была крошечная библиотека: закрытые книги, пустые полки. Пыль тянулась тонкими нитями, как паутина, в которой никогда не
ловили мух.
— Я запомнил слова Восьмого, — произнёс он тихо.
«Если это повторяется, значит, кто-то ещё не закончил».
Он повернулся. Лицо — бледное; в глазах — знакомая половина и вторая, чужая, где прятался страх: не умереть, не исчезнуть — быть переписанным.
— Ты сказал — одиннадцать, — уточнил он.
— Одиннадцать — те, кого ты успел переписать, — ответил бело-волосый. — Остальные остались между строк. Тебя сшили из них.
На столе снова лежала узкая бумажка, как уведомление, приходящее каждый раз в одно и то же время. Эйлин не стал читать. Губы едва шевельнулись:
— Ковах.
Беловолосый кивнул. Медленно. Словно весь этот театр ставили ради одного имени.
— Разрушение начинается с памяти.
Где-то внутри него, очень тихо, прозвучал его же голос — но другой:
Мы не разные. Мы — то, что осталось от одного выбора.
Эйлин глубоко вдохнул. Выдохнул. Он вернулся к столу, посмот-рел на перо как на старую ловушку — и всё равно протянул руку.
Перо легло в руку, как привычка, от которой не отказываются
— Ладно, — сказал он.
— Снова.