Редакция конца света

Глава 7: Тот, кто знал конец

«Кто знал финал — давно перестал писать. Теперь он правит чужие ошибки в темноте.»

Он спустился в подвал, которого не существовало. Книжный шкаф сдвинулся сам. Корешки коротко цокнули — словно со-гласились. Он провёл ладонью по торцам — пыль ответила сухим шорохом — и пошёл вниз. Ступени скрипели порознь, будто считали его шаги. Подвал был странно высоким: пото-лок тонул во тьме. Стены были обиты чем-то между тканью и кожей; если приложить ухо, внутри шуршали страницы. В центре стоял стол со шкатулкой. Он провёл ногтем по крышке — тонкий писк, как по старому корешку. Щёлкнул замочек.
Внутри — клочок бумаги, почти труха. На нём:
Ты уже читал это. Не делай вид.
Эйлин глухо усмехнулся и вернул клочок, чтобы тот не распался у него в руках. Рядом лежали ключ без замка и осколок зеркала. Он поднял осколок, поймал свой глаз — старше, чем должен; полоска света резанула зрачок. Ключ привычно отправился в карман — к вещам, чьё назначение приходит поз-же.
— Почему всё так по-символичному? — спросил он, сдвинув шкатулку к себе. Дерево скрипнуло.
— Потому что иначе ты не воспринимаешь всерьёз, — отозвался голос за спиной.
Он не обернулся сразу; прижал ладонь к крышке, ставя паузу.
— Ты всегда так входишь?
— А ты всегда надеешься, что я не войду?
Ковах стоял у нижней ступени. Он не отбрасывал тени: комната отказалась назначать ему свет.
— Что в этот раз? — спросил Эйлин.
— Выбор близко. Твоё отвращение к нему учтено, — спокойно сказал Ковах.
Эйлин постучал костяшками по столу — раз, два. Пыль осела на рукаве.
— Умею выбирать. Ненавижу.
— Тогда ответь: автор или персонаж?
Он не ответил. Подошёл к стене и положил ладонь на поверхность. Та дрогнула, как вода над тёмным дном; прохлада отдала — будто лист в типографии перед печатью.
— Можно быть обоими? — спросил он.
— Можно, — кивнул Ковах. — Если готов стать тем, кто знал конец до начала.
Тьма в дальнем углу сгущалась, словно туда лили чернила из невидимой бутылки.
— Он? — спросил Эйлин.
— Да. Первый. Тот, кто хотел написать идеально. Тот, кого ты уволил из собственной биографии, — сказал Ковах.
— Я его не удалял. Он сам исчез.
— Потому что ты заменил веру оптимизацией.
Из чернил вышел он — молодой Эйлин: расправленные плечи, взгляд держит высоту, «сейчас» ещё что-то значит. У старшего пересохло во рту; пальцы непроизвольно сжали осколок.
Луч на осколке дрогнул и оставил на его лице узкую царапину света.
— Он не простит, — сказал Ковах.
— А ты? — спросил Эйлин.
Ковах промолчал.
Старый и молодой стояли друг напротив друга. Старший оттянул манжет — чтобы не мешал запястью. Младший сделал шаг вперёд — на ширину строки.
— Ты ошибался, — сказал тот, кто устал.
— Нет, — ответил тот, кто верил, показывая пустые ладони.
— Я верил. А ты начал бояться.
— Я стал понимать, — сказал старший, глядя на перо. Оно лежало слишком ровно — как вещь, которой пользуются осто-рожно.
— Ты стал редактором вместо автора, — сказал младший.
Эйлин хотел возразить — язык упёрся в несуществующую фразу. Молодой растворился, как пар. На полу проступила пепельная строчка. Он присел, провёл пальцем — буквы смазались, смысл остался:
Нельзя завершить то, что началось внутри
Эйлин выпрямился. Вынул из кармана ключ. Там, где минуту назад утонула его ладонь, едва слышно щёлкнула щель — незримый замок выбрал форму. Ключ вошёл и провернулся тихо, как правка в полях. Внутри подвала клацнуло.
— Ты выбрал? — спросил Ковах.
— Я выбрал отложить, — сказал Эйлин. — За это платят памятью коротких сцен. Пусть исчезнут — я переживу.
Он положил осколок в шкатулку, прикрыл крышку. Повернулся к лестнице. Проверять, закроется ли дверь за шкафом, не стал: пусть останется непонятно, что исчезнет первым — дверь или ты.
Он поднялся. Наверху щёлкнуло ещё раз — печать легла на воск. Эйлин разгладил рукав и улыбнулся только ртом.
— Поехали дальше, — сказал он тихо, чтобы не разбудить декорации.