Редакция конца света

Глава 8: Переписчик снов

«Не всякий замысел подлежит завершению, ибо завершение — лишь маска начала иных кошмаров.»

Он не помнил, как оказался в этой комнате. Она была слишком тёплой. Воздух — плотный, как обивка кресел в старом театре. Свет — рассеянный, будто от сцены, на которой давно не играют. Комната была знакома — и при этом он знал: никогда тут не бывал.
На стенах — детские рисунки углём: кривые лица, дома без окон, неграмотные надписи: «не пиши», «он следит», «проснись заново». Эйлин провёл пальцем по одной линии: уголь осыпался, оставил чёрную полоску — тот, кто рисовал, дрожал. Или был слишком честен. В центре — стол. На нём не книга и не пергамент, а подушка. На подушке — человек.
Он спал. Лицо — в полумраке; короткие волосы; рука под щекой. Мирный. Почти наивный.
Эйлин приблизился. Тень на лице шевельнулась. Спящий открыл глаз.
— Кто ты? — спросил Эйлин.
— Ты. Один из. Или тот, кто был до.
— До чего?
— До сна, из которого нельзя выйти.
Голос звучал глухо, будто говорил через страницу.
— Я не сплю, — сказал Эйлин.
— Все так думают. Пока не проснутся.
— Я пишу. Я ищу выход.
— Все так думают. Пока не проснутся вперёд ногами.
Тишина набрала вес. Потом:
— Я знал тебя, когда ты был голосом. Прежде чем стал фигурой на поле. Прежде чем научился любить сарказм больше истины.
Он перевёл дыхание.
— А я был первым, кто заснул, чтобы не чувствовать.
Эйлин сел на край стола, чтобы его не качнуло. Комната шуршала. Может быть, стены шептали рисунками.
— Ты — переписчик?
— Да. Я переписывал сны, пока не начал забывать, где чья боль.
— Почему здесь?
— Потому что ты подошёл к границе. Каждый раз, когда ты близко, мы просыпаемся. По очереди.
— Что за границей?
— Переписанный оригинал. Тот, что ты пытался уничтожить. История, где всё началось — и всё ещё заканчивается.
Эйлин закрыл глаза.
— Я не хочу снова его видеть. Я его удалил.
— Не ты. Мы. Но не до конца.
Он поднялся на локте — и исчез вместе с подушкой. Ткань не шевельнулась, не осталось ни вмятины, ни тепла. На столе лежал лист. Один. На нём:
Переписанные не умирают. Они ждут перезаписи.
Лист был тёплым. Эйлин взял его, как вещдок.
В углу стоял термос — чужой или забытый. Он налил в кружку. Руки не дрожали — они давно разучились. Кружка сорвалась и звякнула об плитку. Коротко — как выстрел в тесной кухне. Лужа расползлась тёмным пятном. Запах пришёл не сразу. Не кофе. Молоко с пеплом.

В памяти щёлкнула кухонная лампа. Эмалированная кружка с отбитым краем — мать ставит её на стол, не глядя, между пепельницей и журналом. Сигарета держится на губе, пепел осыпается узкой горкой прямо в белое. Тёплая ладонь на его макушке задерживается на секунду, а взгляд уже уходит в окно.
«Пей, и спать», — говорит она, не попадая голосом в него. Пепел ложится крошечным островком и тут же тонет.

Он сел на пол. Пальцы мокрые. Щёки — тоже.
— Это не кофе, — прошептал он. — Это то, что не успели перепи-сать.

И тогда появился Ковах — молча, как занавес в финале.
— Ты нашёл его? — спросил он.
— Я нашёл себя, которого стёр.
— И кто ты теперь?
— Не знаю. Возможно, очередная редакция.

Ковах кивнул.
— Тогда следующий шаг труднее. Ты войдёшь в первую главу — ту, что была до всех.
— Без инструкции?
— Как всегда.
— Я не писал её.
— Именно поэтому тебе придётся её вспомнить.
Он шагнул — и исчез. Комната осталась наполненной только тишиной и голосом, который говорил изнутри:
Не всё, что спит, забывает тебя.
Лист в его руке потяжелел, словно принял на себя чью-то память.
— Ладно, — сказал Эйлин. — Тогда просыпаемся заново.
Он поднялся, провёл ладонью по одной угольной надписи — и чёрная крошка смазала букву, как правка в полях. Свет от сцены стал чуть холоднее.