Регулятор реальности.

ГЛАВА 6. ПУТЬ К ИСТОЧНИКУ: ЛАБОРАТОРНАЯ КРЫСА

Камера Ирины и Никиты была другой. Не белой и стерильной, а серой, металлической и тесной. Больше похожей на стандартную тюремную камеру, но без каких-либо следов быта — лишь скамья, прикреплённая к стене, и туалет в углу. Их не разделили. Возможно, сочли менее опасными. Или, что более вероятно, решили, что они могут дать друг другу ложное чувство безопасности и будут больше болтать.

На них не надевали наручники, но на двери не было ручки, а в потолке мерцала тусклая лампа, от которой невозможно было спрятать глаза. И главное — здесь не было того всепроникающего «белого шума». Была тишина. Давящая, абсолютная тишина, в которой даже звук собственного дыхания отдавался эхом. Их лишили не силы, а ориентации. Они не знали, где находятся, сколько времени прошло, что происходит снаружи.

Никита сидел, скрестив ноги на полу, и методично, снова и снова, разбирал и собирал в уме свою сломанную камеру. Это был его способ не сойти с ума. Он представлял каждую микросхему, каждый проводок. Он мысленно чинил её, вновь и вновь проигрывая момент, как он поднял её, чтобы защитить Андрея. Жгучая боль в обожжённых пальцах была напоминанием — он не был просто наблюдателем. Он был частью этого.

Ирина стояла у стены, положив ладонь на холодный металл. Её глаза были закрыты. Она не пыталась «почувствовать» что-то — подземный комплекс был экранирован настолько хорошо, что даже её натренированная чувствительность Хранителя улавливала лишь мёртвую пустоту. Она анализировала. Вспоминала каждую деталь захвата, лица солдат, слова командира.

— «Объект Абсолют», — наконец нарушила тишину Ирина, не открывая глаз. — Я слышала это название. В архивах Хранителей. Неясные отчёты, намёки. Говорили, что это не просто тюрьма. Это… фабрика. Фабрика по «исправлению» реальности их методами.

— Исправлению? — Никита поднял на неё взгляд.
— Они считают разломы болезнью. А Регуляторов — либо симптомом, либо случайным лекарством с опасными побочными эффектами. Здесь, я думаю, они пытаются создать своё «лекарство». Контролируемое, предсказуемое. Или… найти способ безопасно удалить «симптом».

— Андрей… — голос Никиты дрогнул. — Они его… убьют?
— Нет, — ответила Ирина быстро, но в её тоне не было уверенности. — Он для них слишком ценен. Но они могут… изменить. Стереть то, что делает его самим собой. Сделать инструментом. Или чистым листом. — Она сжала кулак, всё ещё прижатый к стене. — Мы не можем позволить этому случиться. Бабушка доверила его мне.

— Как? — Никита махнул рукой вокруг. — Мы в коробке. У нас ничего нет.
— У нас есть мы, — Ирина открыла глаза. В них горел холодный, расчётливый огонь. — И у них есть слабость. Их система идеальна… пока всё идёт по плану. Их слабость — неожиданность. Хаос. А мы с тобой, Никита, — это хаос. Ты — непредсказуемый элемент, обычный человек с необычайной устойчивостью и любопытством. Я — Хранитель, знающий их методы, но… пойманный. Мы — аномалия в их идеальной системе изоляции.

Она подошла ближе и опустилась перед ним на корточки, понизив голос до едва слышного шёпота, хотя подслушивающих устройств не было слышно.
— Мы должны создать инцидент. Не попытку побега — это бессмысленно. Мы должны создать ситуацию, которая потребует их внимания, их ресурсов. Которая заставит их нарушить свой собственный протокол. И тогда… мы найдём щель.

— Какой инцидент? — прошептал в ответ Никита, его ум уже начал лихорадочно работать.
— Они изучают всё, — сказала Ирина. — В том числе, наверняка, и нас. Биометрию, реакции. Что, если мы дадим им нетипичную реакцию? Что, если я симулирую… приступ? Не обычный. Что-то, что будет похоже на эффект от их же подавителей. А ты поднимешь панику. Они будут вынуждены войти. Или, как минимум, наблюдать внимательнее. А в момент наблюдения… системы иногда дают сбой. Или открываются двери.

Это был безумный план с миллионом вероятностей провала. Но это был план.

— А потом? Даже если мы выберемся из этой камеры?
— Потом — найдём его. И найдём его кристалл. Алиса вложила в него не только память. Она вложила карту. Карту к настоящему Источнику. Он — наш единственный шанс всё исправить.

Они замолчали, прислушиваясь к тишине. Где-то далеко, за толстыми стенами, в белой комнате, Андрей вёл свою тихую войну с забвением. А здесь, в серой камере, двое других готовились начать войну шумную и отчаянную.

Их пути разошлись, но цель оставалась одной. Попытка выжить превращалась в попытку контратаки.

***

Дни в белой камере слились в одно бесконечное «сейчас». У Андрея не было способа измерять время, кроме ритма собственного сердца и циклов усталости, которые накатывали волнами, вызванными давящим полем. Протокол «Белое шум» работал методично: он не пытался сломать его волю — он её размывал.

Но у Андрея было оружие, которое они не учли: упрямство. И невероятно яркую память. Он превратил свою камеру в тихий театр воспоминаний. Он не просто вспоминал — он проживал заново. Каждый разговор с бабушкой у старой печи. Каждую глупую шутку Никиты в школе. Первый раз, когда почувствовал, как пространство стало податливым, как глина. Он лепил из этих воспоминаний крепость внутри своего сознания.

И с каждым таким ярким, эмоционально заряженным «сеансом» он замечал то же самое: микроскопическую рябь в ровном поле белого шума. Неустойчивость. Как будто его сосредоточенная мысль была камешком, брошенным в идеально гладкое озеро.

Он начал экспериментировать. Не с силой — с вниманием. Он фокусировался на разных типах воспоминаний. Радостные вызывали едва заметное потепление в воздухе. Страшные — лёгкую дрожь, будто камера вздыхала. Но самый сильный эффект давали воспоминания, связанные с кристаллом-якорем. Когда он воссоздавал в уме мельчайшие детали его тепла, пульсации двух огоньков, то ощущал не просто рябь, а едва уловимый ответный толчок. Далёкий, приглушённый, но реальный. Как эхо.