Реинкарнация с подвохом. Книга 1 Домой... на чужбину

Глава 11

В которой я всех победила и всё равно вляпалась

Мне хотелось, чтобы улепетывающие от нас северяне вмиг разучились плавать. А Олсак научился. Я готова была лезть на абордаж в первых рядах: отважно и немедленно. Вместо этого – как предупреждала американская философиня Мак-Вильямс – реальность злорадно продемонстрировала, что обладает способностью осадить и не таких, как я.

Мы всё плыли и плыли, а галера северян всё не появлялась. Ожидание становилось невыносимым. У нормальной женщины всё должно получаться. У неё все должны быть дома. И никто! Никто не должен этому мешать, пока она нормальная, и всем хорошо. А иначе из неё вылезет такая тварь, что…

Чтобы не накручивать себя и окончательно не затравить мою робкую Ксейю, попыталась отвлечься. А поскольку в голове были только несчастные пленники, о них и размышляла.

У той пожилой дамы из прошлой жизни была натуральная аллергия на красавчиков. Возможно оттого, что сама в красавицах не хаживала. И предчувствовала их негативное отношение к среднестатистической блёклой дамочке – пусть и наловчившейся подавать себя с любой приправой.

А вот милашка Алесарчик отчего-то не вызывал привычной реакции. Вероятно из-за вертихвостки Ксейи. Хотя либидо Алесара к баронессе было устойчиво равнодушно. Тут реакция на занюханную внешность скрещивалась с восторженным почитанием мистических талантов Внимающей. Мальчик стал моим братом, моим стражем и рыцарем. Этот мальчик любил меня искренно, тепло. За всё подряд и…

Если продолжу в том же духе, то прореву остаток дня, подняв на дыбы весь коллектив барка. Как этот раздолбай и бабник позволил себе утратить бдительность? Как влип в вульгарное рабство, где ему совершенно не место? Мальчик абсолютно не приспособлен безропотно подчиняться.

Ему будет трудно не залезать каждый божий день на хозяйских дочерей. А после них и на всю прочую бабскую живность. Его же кастрируют – моего неугомонного опекуна – не дав и недели насладиться полномасштабным рабством. А я от чувства вины состарюсь прежде времени и обзаведусь язвой. Это – при моих теперешних скудных перспективах на личное счастье – просто непозволительная роскошь.

Вотум. Как получилось, что бандюган с большой дороги одним прыжком оказался в моём Крузаке? До сих пор в толк не возьму. Я приняла его с такой лёгкостью, будто самую сладкую и правдоподобную лесть. Он был поразительно прекрасен и приятен мне во всём. Без скидок на своё неказистое, хромое вместилище духа и дефективную физиономию.

Мой Вотум влюбился в меня с первого взгляда. И существовал в этом чувстве, как рыба в воде. Он цеплялся за это своё чувство, как за последний шанс выжить в облике человека. И был безмерно благодарен мне, себе, богам и прочему народу. Рядом с ним я ничего не боялась, не стеснялась и не пыталась в себе хоронить.

Однажды я уже испытала такое чувство. Там, за тридевять миров на тридесятой планете в шкуре дочери своего отца. Честное слово, иной раз казалось, будто и папка, блуждая вокруг меня в виде бесплотного духа, перенёсся в этот мир. А тут заселился в тело лесного разбойника. Да, именно так я и ощущала себя рядом с Вотумом: любимой балованной дочей.

Сарг. На него моя душа вставала дыбом с завидным постоянством. Нет, человек он замечательный. Но такой… трудный. В прошлой жизни я этих сложных мужиков обегала за три улицы и сорок переулков. Особенно тех, за кем тащился шлейф таинственного ужасного военного опыта. Того, что отягощён привидениями друзей, оставшихся лежать на полях сражений.

Не уважать таких невозможно. Понять? Это мало кому удаётся. В основном таким же обладателям траурных хвостов. Биография Сарга – при всей его скрытности – читалась на его теле. Такое впечатление, будто те поля сражений перепахивали его лицом до, во время и после каждого боя – живого места нет! Его глаза сплошная броня, нечувствительная к боли, красоте или младенческим мордашкам. Хотя этим чувствам есть место в его душе – как не быть?

Иногда мне хотелось жалеть и гладить его по голове. Иногда сделать ему, как можно больней. А иногда встретиться с ним на эшафоте! Причём я читаю приговор, а он рыдает носом в плаху. Нередко накатывало желание избавиться от моего деревянного опекуна немедленно и во веки веков. Но страх лишиться защиты Сарга шёл с ним рука об руку.

Он был неподкупен, непотопляем и застёгнут на все пуговицы. Мне это не нравится – с чем мой опекун не видел причин считаться. А ведь любит меня, зараза! Вот только я ему не дочь, как Вотуму. Скорей некий неудавшийся сынок-гомосексуалист, что не вписался в героическую биографию отца-ветерана. И разлюбить засранца невозможно, и переварить никак: давишься, рыдаешь, и ни одной пьянкой не запить.

Что до моего либидо… Ну, не стыкуется оно с такими Саргами! Моя любознательная натура склонна почесать языком. Мой супруг, например, имел гигантский арсенал тем для разговоров. С ним было так интересно, что весь букет его недостатков – общечеловеческих и сугубо британских – я лелеяла, пуще собственных детей.

Сарг же напоминал скульптуры из металлолома, что так и не пришлись мне по душе: железа много, порыв создателя очевиден, но тянет смыться с этой выставки. Поскольку говорить с Саргом по душам, это как беседовать с крепостной стеной о горизонтах, что разворачиваются за ней. Но, я всё равно его любила!

И Вотума, и Алесара…

И, кажется, капитана Олсака, который сейчас беззвучно материл меня на юте. Он думал, что ветер унёс всё непечатное в море. Туда, где на горизонте, наконец-то, замаячил подпрыгивающий на волнах белый лепесток. Душка-Олсак исполнил своё грозное обещание: догнал ворюг.