Река, которая хотела стать озером

Ветрянка или Зеркальное?

Где-то в краю дремучих лесов и широких лугов текла себе река по имени Ветрянка. Не сказать, чтобы она была велика и полноводна, как Волга-матушка, но и не простачок-ручеёк. Ветрянка была рекой с характером: звонкой, стремительной, вечно куда-то спешащей. Её воды, холодные и прозрачные, весело перепевали над гладкими валунами и резвились в каменистых перекатах, словно гонимые невидимым ветром. Она рождалась в высоких горах, где снега никогда не тают до конца, и несла свои воды через леса, поля и сёла, чтобы в конце концов встретиться с морем.

Но однажды, пробегая мимо большого тихого озера по имени Зеркальное, Ветрянка замедлила свой бег. Она часто протекала мимо, но сегодня что-то было иначе.

Озеро лежало спокойное, величественное, как кусок неба, упавший на землю. Его воды не колыхались, лишь изредка по поверхности пробегала лёгкая рябь от пролетающей стрекозы. В нём, как в гигантском зеркале, отражались облака, сосны-великаны и сам клочок небесной синевы. Ветрянка остановилась — насколько это вообще возможно для реки — и засмотрелась.

«Какое же оно огромное», — прошелестели её мысли водяными струями. — «И какое спокойное. Никуда не торопится. Никто не толкает его камнями в бока, никто не заставляет скакать по порогам. Оно просто есть. Величавое и значительное».

А сама она что? Узкая, стремительная, вечно в движении. Люди переходили её вброд, лишь слегка намочив ноги. Дети шалили, перепрыгивая с камня на камень. Даже самый слабый пловец мог переплыть её от берега до берега. А озеро Зеркальное? Его не переплывёшь за пять минут. Его ширина и глубина внушали уважение. В нём водилась крупная рыба, на его берегах селились цапли, а люди приезжали издалека, чтобы полюбоваться его зеркальной гладью.

Зависть, холодная и тягучая, как тина, поползла в сердце Ветрянки. «Почему я должна вечно бежать, уставать, биться о камни? — думала она. — Почему не могу я стать таким же величественным, спокойным, значительным? Почему я всегда в пути, а не в покое?»

И решила Ветрянка, что больше не желает быть рекой. Захотела она стать озером. Остановиться. Отражать небо. Быть широкой и глубокой, а не длинной и стремительной.

«Но как реке остановиться?» — шелестела она камышам на своём берегу, и в её голосе слышались тоска и растерянность.

С берега, из небольшой, почти стоячей заводи, отделённой от основного русла полосой ивняка, донёсся тихий, сипловатый голос. Это говорила сама заводь — маленькая, тёплая, заросшая у берегов рогозом.
«Я знаю, как, — пробулькала она. — Я ведь тоже когда-то мечтала о покое. И обрела его. Видишь, как хорошо? Никакой суеты. Солнышко греет, кувшинки цветут. Хочешь так же? Попроси бобров. Они построят тебе плотину — крепкую, высокую. Перекроют твой бег. И ты станешь озером. Спокойным и важным. Как Зеркальное».

Ветрянка прислушалась. Заводь и правда выглядела умиротворённо. Стрекозы зависали над её гладью, лягушки грелись на плоских листьях. Никакой гонки, никаких острых камней.
«Да, — прошелестела Ветрянка, захваченная этой мечтой. — Хочу так!»

Она позвала бобров — искуснейших строителей этих мест.
«Друзья мои, — попросила она, — постройте мне плотину. Перекройте моё течение. Хочу я стать озером, как Зеркальное, хочу покоя и величия!»

Бобры, существа практичные, удивились. Они любили Ветрянку за её чистую, прохладную воду, за быстрые потоки, которые приносили им свежие ветки для строительства. Но просьба была настойчивой, и работа есть работа. Принялись они за дело: стали валить деревья, выбирая самые крепкие осины и ольхи. Стволы с глухим стоном ложились поперёк русла, переплетались ветками, скреплялись илом и глиной.

Шли дни. Плотина росла, становясь всё крепче и выше. Течение Ветрянки слабело с каждым часом. Вода перед мощной стеной из хвороста и стволов начала подниматься, разливаясь вширь, затапливая прибрежный папоротник и низко склонённые ветви. Сначала Ветрянка обрадовалась: вот оно, начало! Она становится шире, спокойнее. Уже не скачет с камня на камень, а лениво обнимает новые, незнакомые берега. Её звонкая, ветреная песня, полная переливов и всплесков, сменилась тихим, едва слышным бульканьем.

Но вскоре радость начала угасать, растворяясь в странной, непривычной тяжести. Вода, лишённая движения, стала тёплой и вязкой. Солнце прогревало её всё сильнее, и в этой теплой, стоячей влаге быстро зазеленели нитчатые водоросли, опутав всё густой, склизкой сетью. Прозрачность, которой так гордилась Ветрянка, исчезла без следа. Вода помутнела, стала маслянисто-зелёной, непрозрачной. Исчез не только звук — исчез сам дух дороги, то чувство вечного «вперёд», что было её сутью. Наступила тишина, но не умиротворяющая, а давящая, мёртвая.

Рыба, привыкшая к холодной, насыщенной кислородом воде, стала покидать эти места. Ушли юркие пескари, исчезли серебристые окуни, уплыла на нерест вверх по течению (но течение исчезло, путь был закрыт) гордая, пятнистая форель. Вместо них в тёплой, стоячей воде завелись толстые, медлительные караси да целые колонии пиявок, чёрных и скользких.

Ветрянка — а можно ли было теперь называть её так? — с растущим ужасом наблюдала за метаморфозами. Она стала шире, да. Но вместо чистого, глубокого озера получилось нечто бесформенное, расползающееся, заболоченное. Берега, затопленные водой, начали гнить. Появился запах — тяжёлый, сладковато-гнилостный запах тины, разложения и безысходности. Кувшинки, которые она так любила на озере Зеркальное, здесь не прижились; их бутоны, едва показавшись из воды, покрывались плесенью и бурели.

«Что со мной происходит? — в отчаянии думала она. — Я хотела стать озером, а становлюсь... болотом. Я задыхаюсь».

Наступила осень. Листья падали не на стремительную струю, что унесла бы их в дальнее путешествие к морю, а на неподвижную, жирную плёнку воды. Они не плыли, а сразу тонули, гнили, опускаясь на дно, превращая его в липкую, дурно пахнущую трясину. Плотина бобров, не рассчитанная на такое давление стоячей, мёртвой воды, начала протекать. Но даже эти протечки не могли вернуть жизнь: они лишь сочились бурыми потоками, как гнойные раны.