Реки, текущие вспять

Глава 2

За свои семнадцать я сбегал три раза.

Первый был в шесть лет.

Нет, в Тверском детдоме было не так уж плохо. Шикарный ремонт, спонсорская помощь, дорогие игрушки и конфеты, которые привозили люди, которые думали, что этим и в самом деле помогают. И подарив, уезжали восвояси, такие гордые собой, со спокойной совестью… Они правда считали, что это именно то, что нужно детдомовским детям. Я много раз видел, как эти игрушки потом ломались и выбрасывались через день, а конфетами играли в футбол.

Люди там работали разные. И разочарованные в жизни, вечно уставшие женщины, которых возня с потерянными детьми самих заставила что-то потерять – они как будто утратили способность чувствовать. Словно был перейден какой-то болевой порог. И такие, которые на полном серьёзе думали, что «чужих детей не бывает». Одна в нашей группе особенно запомнилась – молодая, светловолосая... как же её звали? Уже не помню. Она любила повторять, что у нее десять детей – к двоим она возвращается домой по вечерам и еще восемь ждут её по утрам на работе. И наверное, правда верила в то, что говорит. Но это всё равно было не то. Потому что каждому нужен кто-то только для него. Который будет любить только его. А не меняться посменно или уходить, потому что нашёл зарплату повыше.

И однажды я захотел найти такого «своего». Мне почему-то всегда казалось, что он где-то есть. Но где – я не знал. Мне было жизненно необходимо это выяснить.

Я был слишком мал тогда и по большому счёту понятия не имел, что буду делать и куда пойду, когда выберусь. Просто в один прекрасный день решительно пошёл к воротам – к выходу со двора, в котором стояло опостылевшее двухэтажное здание красного кирпича.

Дойти было несложно, долго никто не останавливал. Я всегда держался особняком – другие дети почему-то меня сторонились. Тем легче было незамеченным улизнуть, пока остальные ковырялись в песочнице.

Уже у самого выхода меня остановила воспитательница - эту я особенно не любил за её визгливый голос. Схватила за плечо и принялась что-то орать в уши.

И тогда внутри что-то щёлкнуло. Словно распрямилась пружина, которая очень долго сжималась, причиняя мучительную боль. До этого я смотрел в землю и, насупившись, покорно выслушивал нотации. Но тут меня просто затрясло. Я поднял глаза и сказал, что больше тут не останусь, и чтобы она выпустила меня.

Её рука безвольно упала, взгляд стал стеклянным как у куклы.

«Конечно, Стасик. Как скажешь, Стасик».

Послушно побрела к воротам, волоча ноги, и отперла их своим ключом. Отошла в сторонку и вежливо пропустила меня. Так же аккуратно затворила ворота за моей спиной.

Я долго брёл куда глаза глядят. Не помню, как оказался на заброшенной стройке. Скрючился прямо под бетонной стеной, что щерилась пустыми глазницами чёрных окон. Сильная дрожь не отпускала – у меня перед глазами всё стоял безжизненный взгляд той женщины. То, что я сделал с ней… Это напугало до самого нутра.

Собственно, там меня и нашли ближе к вечеру. Но даже если бы и нет – не думаю, что в тот раз смог бы уйти далеко. В детдоме я был лет с двух, сколько себя помню, и очень слабо представлял – каков он, этот огромный и непонятный мир за его пределами. Вернули обратно, конечно же. И тут я заметил то, что должен был заметить уже давно – со мной никто из ребят никогда не пересекался взглядом. Все они избегали смотреть мне в глаза.

А воспитательница уволилась по собственному желанию в тот же день, еще до моего возвращения.

Я дал себе слово, что больше никогда и ни на кого так не посмотрю. Я тогда не знал, что лучше не давать себе обещаний, которые точно не сможешь сдержать.

Первый день её новой жизни начинался с бликов солнечного света, танцующих на водной поверхности высоко-высоко над головой.

Пятна свивались в пляшущий узор, слепили глаза и нестерпимо манили к себе. До боли сильно захотелось подняться и прикоснуться к ним, вырваться из тёмных глубин Шепчущей заводи и всей грудью вдохнуть прохладного рассветного воздуха.

Купава потянулась тонкими пальцами к свету и медленно двинулась наверх. Её тело было лёгким, невесомым, как поплавок всплывало, раздвигая зеленоватую толщу воды.

Но движение внезапно прекратилось и что-то потянуло её вниз. Купава опустила взгляд и увидела, что чьи-то пальцы схватили её за щиколотку и не пускают подниматься дальше. Она попыталась стряхнуть руку, но это не удалось – пальцы сжались сильнее и снова потянули за собой прочь от света.

Купаве стало страшно. А ещё она с подступающей паникой начала осознавать, что что-то не так. Она совершенно не чувствовала своего тела! Только странную лёгкость в нём.

Тонкая белая льняная рубаха не облепляла его, а свободно струилась до самых щиколоток. Куда-то пропал узорчатый пояс, что своими руками украшала бисером, да полностью выцвел ярко-красный обережный узор, коим вышивала подол, ворот и края рукавов, чтоб никакая лихоманка не проникла к телу через края одежды. На Купаве был теперь лишь белый цвет, одежда едва заметно светилась призрачным сиянием, как кувшинка в лунную ночь.

А ещё почему-то совершенно не было холодно – хотя вокруг колыхались тёмные водные глубины. Она вообще не чувствовала никакой температуры, и теперь ей трудно было сказать, где заканчивается собственное тело и начинается вода.

Прикосновения чужих пальцев к ноге она тоже не ощущала по-настоящему – кожа будто онемела. Да и заметила-то она его только по тому, что не смогла больше плыть, а стала погружаться в глубины тёмного омута.

Не хотелось есть, пить или спать.

А самое страшное – Купава вдруг поняла, что совершенно не дышит. Грудь её была неподвижна, она не вздымалась, не впускала в себя ни воздуха, которого здесь, понятное дело, не было, ни даже воды, как то делают рыбы.