Реконструкция которая зашла слишком далеко.

Глава 1.

Глава 1

Смерть в подарок
Первое, что Луиза почувствовала, — запах. Не тот, который обычно добавляют в «атмосферные» залы для туристов: свечи с ароматом «старого дерева», капли лаванды в углу, лёгкий дымок для правдоподобия. Нет. Этот запах был грубее, плотнее, честнее.
Кисловатая человеческая кожа. Тёплая шерсть. Прелая солома. И где-то рядом — острый привкус уксуса, будто им только что протёрли пол, но не слишком старательно.
Луиза попыталась вдохнуть глубже — и тут же встретилась с корсетом, как с личным врагом. Воздух упёрся в жёсткие кости, грудная клетка возмутилась, а в горле появилась сухость. Она открыла глаза.
Потолок. Низкий. Деревянные балки. Не идеальные, не декоративные, а настоящие: с сучками, следами старой смолы, трещинками и тёмными пятнами, словно их гладили дымом сотни зим.
«Отлично, — подумала Луиза. — Они дошли до уровня „балки с биографией“. Молодцы».
Она попыталась повернуть голову. Под щекой оказалась не привычная мягкость отельной подушки, а нечто более живое — комковатое, упругое, чуть шуршащее. Пух? Перо? И да, оно пахло. Слегка. Птицей. И чем-то влажным, как будто подушки сушили в спешке, а потом накрыли тканью, чтобы никто не заметил.
Луиза моргнула несколько раз, проверяя реальность. Лёгкое головокружение было таким, будто она встала слишком резко после долгого сна. Зрение прояснилось — и вместе с ним пришли звуки.
Шорох ткани где-то справа. Тихий вздох. Дальше — шаги, приглушённые ковром или тряпками на полу. И ещё — тихое, почти благоговейное бормотание за дверью, будто кто-то молился, не решаясь повысить голос.
Луиза подняла руку. Рука была… не совсем её. Не чужая, нет, но словно уменьшенная и более тонкая. Кожа мягче. Пальцы изящнее. Ногти аккуратные, без привычного лёгкого слоя прозрачного покрытия — просто чистые, чуть розовые, с естественной белой дугой.
Она медленно поднесла ладонь к лицу, коснулась щеки. Щека была тёплая. Живая. Пульс в виске — быстрый.
«Это всё ещё часть программы, — сказала она себе. — Эффект. Внушение. Может, они подмешали что-то в напиток. Отлично. Вот я и попала на реконструкцию с фармакологией».
От этого предположения стало немного легче. Потому что если это эффект — то он закончится. А если нет…
Луиза не закончила мысль. Она никогда не любила мыслить до конца то, что может оказаться правдой.
— Мадам… — раздался голос. Женский. Молодой. С дрожью, которую невозможно сыграть для туриста так убедительно.
Луиза медленно повернула голову.
У кровати стояла девушка лет шестнадцати, может, чуть старше. Лицо — острое, бледное, губы пересохли. Она держала в руках миску и полотенце, будто готовилась умывать Луизу, но руки её дрожали так, что вода в миске едва не переливалась.
На девушке было простое платье из грубой ткани, передник, волосы убраны под чепец. На шее — тонкая тесёмка. Пахло от неё мылом — настоящим, щёлочным, не ароматизированным, и чуть-чуть потом, как пахнут люди, которые работают, а не позируют.
Луиза приподняла бровь. Глаза сами округлились.
— Вы… — девушка сглотнула. — Вы очнулись.
— Я заметила, — хрипло ответила Луиза и тут же прочистила горло. Голос был чуть выше, чем её привычный, и звучал странно, как будто принадлежал человеку, который давно не говорил.
Девушка вздрогнула от её голоса и быстро, слишком быстро, сделала реверанс. Почти неуклюже.
— Простите, мадам баронесса… Я… я позову мадам…
— Кого именно? — спросила Луиза, хотя на самом деле хотела спросить совсем другое: «Какая ещё баронесса?»
Но язык, как назло, выбрал дипломатичный путь. Видимо, мозг включил режим: «Не паникуй. Сначала выясни, что происходит. Потом уже истери».
Девушка замялась, как будто боялась назвать имя.
— Мадам… мадам Элоиза… ваша… — она запнулась и быстро добавила: — ключница.
Ключница. Луиза услышала это слово как удар по голове. Оно было слишком… не из их времени. Слишком натуральное, лишённое театральной лёгкости.
— Позовите, — сухо сказала Луиза. — И… воды.
— Да, мадам! — Девушка почти убежала, но на пороге всё же оглянулась, будто хотела удостовериться, что Луиза не исчезла.
Луиза осталась одна.
Она медленно села — и тут же почувствовала под собой матрас. Не матрас. Скорее набитый тюфяк: солома, сено, возможно, шерсть — всё это давало плотную упругость, но не мягкость. Он чуть скрипнул. Кровать была широкая, с высоким деревянным изголовьем, покрытым тканью — блеклой, но когда-то, возможно, красивой.
Одеяло лежало на её ногах тяжёлым пластом. Под ним — простыни, грубоватые, но чистые. Они пахли солнцем и щёлоком. И немного — дымом, как будто сушились рядом с очагом.
Луиза опустила взгляд на свои руки и платье. Платье было всё ещё на ней, хотя верхний слой, видимо, сняли или расстегнули: лиф ослаблен, рукава распущены, ленты частично развязаны. Корсет, однако, никто не снял. Видимо, даже в «эффекте» существуют садисты, которые считают, что корсет нужно носить до последнего вздоха.
Она попыталась дотронуться до шнуровки, но пальцы запутались в тканях. На груди — кружево, тонкое и слегка колкое. На запястьях — манжеты.
В голове всплыло: двор, свет, Софи, её смеющаяся фраза, «ваша новая жизнь начинается». Потом — коридор, движение, чей-то голос… и внезапная тяжесть в воздухе, как будто кто-то закрыл дверь и мир стал меньше.
А дальше — провал.
Луиза подняла руку к виску. Пульс бился быстро. Она попыталась вспомнить, почему она упала. Корсет? Жара? Паника? Никакой паники не было. Она даже улыбалась.
«Софи, — подумала Луиза, и её губы чуть дрогнули. — Если это шутка, то она смертельно удачная».
Она огляделась внимательнее. Комната была не театральной. В ней не было свежего блеска, который обычно выдаёт реконструкцию. Пол — деревянный, местами тёмный от времени. В углу — сундук с потёртым металлом. Возле стены — стол, на нём кувшин и глиняная кружка. На подоконнике — восковая свеча, короткая, с неровным краем.
И главное — холод. Не «прохладно», как в кондиционированном помещении. А настоящий, каменный холод, который живёт в стенах и не уходит даже днём.
Луиза почувствовала мурашки на руках.
За дверью раздались шаги. Сразу несколько. Голоса — приглушённые, напряжённые. Потом дверь открылась.
В комнату вошла женщина лет сорока — крепкая, строгая, с таким выражением лица, будто она держит на плечах весь дом и при этом никому не позволит заметить усталость. Волосы убраны под чепец, на шее — связка ключей, которые тихо звякнули, когда она шагнула.
За ней, чуть в стороне, стояли две молодые девушки — и Луиза мгновенно моргнула, потому что у неё действительно мелькнула мысль: «У меня двоится».
Две одинаковые. Почти одинаковые. Одинаковая форма лица, одинаковые глаза, одинаковая линия губ. Одна держала руки сцепленными перед собой, вторая — сжимала платок так, что ткань скручивалась в жгут.
Луиза уставилась на них, приподняв брови. Девушки синхронно — почти синхронно — сделали шаг вперёд.
— Мадам баронесса… — прошептала одна.
— Луиза… — выдохнула другая.
Луиза перевела взгляд с одной на другую, и её лицо само приняло выражение крайнего недоумения: глаза округлились, губы чуть вытянулись.
— Прекрасно, — произнесла она вслух. — Теперь у меня официально двоится.
Ключница — мадам Элоиза — не улыбнулась. Она посмотрела на Луизу строго, но в её взгляде было что-то, похожее на облегчение: баронесса говорит, значит жива.
— Слава Богу, мадам, — сказала она тихо. — Мы уж думали…
Она не договорила. Ключница редко договаривает то, что звучит страшно. Она просто опустила взгляд и крепче сжала ключи.
— Что думали? — спросила Луиза, и в её голосе появилась та самая интонация, которую она использовала на работе, когда кто-то приносил ей отчёт с дырой: вежливо, но холодно.
Мадам Элоиза сглотнула.
— Что вы… не оправитесь от потрясения.
Луиза почти рассмеялась. «Потрясение» звучало так, будто она увидела мышь, а не… что? Что именно?
Она посмотрела на близняшек. Те смотрели на неё так, словно видели чудо. Или призрак.
— Кто вы? — спросила Луиза, переводя взгляд на одну, затем на другую.
— Клер, — быстро сказала первая, прижав ладонь к груди.
— Камиль, — ответила вторая, чуть позже, но тем же тоном.
И снова — почти одинаково. Луиза прищурилась.
— И вы обе… — она сделала паузу, — реальные?
Клер и Камиль переглянулись. Камиль вскинула брови, Клер приоткрыла рот — и Луиза вдруг увидела: они похожи, но не зеркальные. У Клер лицо мягче, у Камиль — резче. Клер больше боится, Камиль больше злится.
«Хорошо, — подумала Луиза. — Это не двоение. Это близнецы. У меня не галлюцинации, у меня… социальная задача».
— Они дочери месье Дюваль, — вмешалась мадам Элоиза. — Купца из города. Подруги… — она снова сделала паузу, выбирая слова, — вашей милости.
Луиза медленно перевела взгляд на ключницу.
— Моей милости? — повторила она.
Слова звучали чужими во рту, как если бы она примеряла чужую улыбку.
Мадам Элоиза кивнула.
— Они приехали на вашу свадьбу, мадам. Они… — она бросила быстрый взгляд на девушек, — они не захотели уезжать.
Клер дрожащим голосом сказала:
— Мы не могли оставить вас одну, Луиза.
Камиль добавила, сжав платок:
— Вы же… вы же ничего не понимали.
Луиза медленно моргнула. Её лицо вытянулось.
«Ничего не понимала. Отлично. Прекрасно. Какая чудесная предыстория. Я — женщина, которая „ничего не понимала“. Теперь понятно, почему в доме пахнет не только соломой, но и отчаянием».
Она попыталась встать, но корсет тут же напомнил о себе: движение стало ограниченным, как будто её заключили в деревянный каркас. Луиза выдохнула через зубы.
Мадам Элоиза шагнула ближе.
— Мадам, не вставайте. Доктор сказал…
— Какой доктор? — перебила Луиза, потому что слово «доктор» звучало слишком знакомо и одновременно слишком неправильно.
— Месье Лефевр. Он приезжал, когда… когда господин барон…
Ключница замолчала. И в комнате стало так тихо, что Луиза услышала, как где-то вдалеке скрипнула дверь, как кто-то кашлянул в коридоре.
Луиза посмотрела на мадам Элоизу. Потом на близняшек. Потом снова на ключницу.
— Где он? — спросила Луиза, и голос у неё стал неожиданно ровным. — Господин барон.
Мадам Элоиза опустила глаза.
Клер всхлипнула. Камиль резко вдохнула, словно сдерживала слёзы не потому, что она сильная, а потому что злость мешает плакать.
— Его… унесли, мадам, — сказала мадам Элоиза тихо. — После венчания. Он упал. Прямо у… прямо рядом с вами.
Луиза почувствовала, как холод поднимается от живота к груди. Не паника. Не истерика. Холодная ясность, от которой обычно хочется сесть и пересчитать все возможные варианты.
— То есть… — Луиза медленно подняла руку к виску, будто проверяя, не раскололась ли голова. — Мой муж… умер?
Сказать вслух было странно. Как будто она произносила реплику в спектакле. Только спектакль почему-то пах соломой и уксусом, и у актрисы слишком сильно стучало сердце.
Мадам Элоиза кивнула. Один раз. Чётко.
Луиза молчала. Внутри не было горя. Не могло быть горя — она не знала этого человека. Но был шок. И нелепость происходящего.
«Так, — подумала Луиза. — Это либо самая жестокая реконструкция в истории, либо…»
Она снова не договорила. Не хотела.
— Мадам… — Клер шагнула ближе, глаза у неё были красные. — Вы упали. Мы… мы думали…
— Что я тоже умерла? — Луиза приподняла бровь и посмотрела на неё так, что Клер поперхнулась всхлипом.
Камиль неожиданно фыркнула. Сухо. Почти неприлично. Потом тут же прикусила губу, будто испугалась собственного звука.
Луиза заметила это и на секунду почувствовала странную благодарность: хоть кто-то в этом доме умеет реагировать на абсурд не только слезами.
— Принесите воды, — сказала Луиза, повернув голову к мадам Элоизе. — И… зеркало.
Мадам Элоиза кивнула, жестом отправила служанку (ту самую дрожащую девушку) и снова повернулась к Луизе.
— Вы… вы помните что-нибудь, мадам?
Луиза открыла рот, чтобы сказать «конечно», но поймала себя на том, что в голове — пустота и обрывки: свет, шорох юбок, фразы, которые звучали как чужие.
Она решила, что правдой будет только часть правды.
— Помню… — сказала она медленно. — Корсет.
Камиль вскинула брови. Клер даже сквозь слёзы едва заметно улыбнулась.
Мадам Элоиза не поняла шутки, но решила, что баронесса говорит хоть что-то — и это уже хорошо.
— Мадам, вы… вы должны быть осторожны. — Ключница приблизилась, понизила голос. — Сейчас в доме… много глаз.
— Прекрасно, — сказала Луиза. — Я всегда любила аудиторию. Особенно когда она не платит.
Мадам Элоиза моргнула. Уголки её губ дрогнули — чуть-чуть. Похоже, ключница тоже была человеком, который умеет ценить яд, если он подан ровно.
Вода появилась быстро — в глиняной чашке, слегка тёплая, с привкусом дерева и чего-то металлического. Луиза сделала глоток и почувствовала, как сухость уходит.
Зеркало принесли тоже — небольшое, в деревянной раме, стекло мутноватое, с лёгкими волнами.
Луиза взяла его, поднесла к лицу.
И замерла.
На неё смотрела девушка. Молодая. Действительно молодая — восемнадцать, может, двадцать. Лицо тонкое, губы полнее, чем у Луизы, щёки чуть более округлые. Волосы — каштановые, густые, слегка растрёпанные. И глаза…
Ярко-синие. Такие, что даже в мутном стекле они выглядели слишком живыми.
Луиза моргнула. Девушка в зеркале моргнула вместе с ней.
Луиза приподняла брови. Девушка приподняла брови.
Луиза вытянула лицо в выражении крайнего шока. Девушка сделала то же самое.
— Мадам… — осторожно спросила Клер. — Вам плохо?
Луиза медленно опустила зеркало.
— Нет, — сказала она. — Мне… интересно.
Это было самое безопасное слово.
Потому что если сказать «мне страшно», то придётся признать страх. А если признать страх, то он станет реальным.
Она снова посмотрела на близняшек.
— Клер. Камиль. — Она произнесла их имена, будто пробовала вкус. — Вы сказали, что я… ничего не понимала.
Клер опустила взгляд. Камиль сжала платок.
— Вы… — начала Клер тихо, — вы были… очень тихой. Вы боялись. Вы… — она замялась. — Вы не любили, когда с вами спорят.
Луиза едва заметно улыбнулась.
— Какая жалость, — произнесла она, и сарказм был настолько тонким, что Клер не сразу поняла.
Камиль поняла сразу. Она посмотрела на Луизу пристально, как будто пыталась увидеть в ней что-то новое.
— Вы… вы по-другому говорите, — сказала Камиль неожиданно.
Луиза повернула к ней голову медленно, слишком медленно, как делают люди, когда хотят скрыть напряжение.
— Возможно, я… — она сделала паузу, — потрясена.
— Вы не так дышите, — добавила Камиль, и в её голосе было что-то упрямое. — И смотрите… как будто…
— Как будто я впервые увидела этот дом? — закончила за неё Луиза. Брови её поднялись. — Возможно, потому что я впервые его вижу.
Клер охнула. Мадам Элоиза побледнела.
— Мадам… — прошептала ключница. — Вы… вы не помните поместье?
Луиза посмотрела на неё. Внутри всё кричало: «Скажи им правду, скажи хоть что-то, объясни!» Но она не могла сказать то, что даже сама боялась произнести.
Она выбрала самый рациональный вариант: притвориться, что это последствия обморока.
— Я помню… — сказала она медленно, — что здесь холодно.
Это было правдой. И достаточно безопасно.
Мадам Элоиза кивнула, словно ухватилась за соломинку.
— Да, мадам. Камень держит холод. Мы… мы стараемся топить, но… — она осеклась.
— Но денег нет, — подсказала Луиза.
В комнате повисла пауза. Клер посмотрела на неё с ужасом. Камиль — с любопытством. Мадам Элоиза — с выражением человека, который услышал то, что боялся произнести.
— Есть долги, — сказала ключница тихо. — Очень большие долги, мадам.
Луиза кивнула. Она почувствовала странное спокойствие.
Долги. Это хотя бы знакомая территория. Долги — это цифры. Цифры — это то, что можно считать. А считать Луиза умела лучше, чем плакать.
— Хорошо, — произнесла она. — Тогда начнём с простого. Где я нахожусь?
— В Шато де Монреваль, мадам, — ответила мадам Элоиза, будто боялась ошибиться.
Луиза чуть наклонила голову.
— Монреваль, — повторила она.
Слово прозвучало внутри, как щелчок замка.
— И сколько людей в доме? — спросила Луиза.
Мадам Элоиза растерялась. Клер открыла рот, Камиль посмотрела на ключницу.
— Людей? — переспросила мадам Элоиза. — Слуг… немного. Раньше было больше. Сейчас… — она начала считать на пальцах, но быстро запуталась.
Луиза посмотрела на неё, приподняв бровь. Лицо у Луизы стало тем самым — деловым, холодным, сосредоточенным.
— Не «немного». Число.
Ключница сглотнула и собралась.
— В доме: я. Кухарка мадам Бертран. Две служанки — Мариетта и Жюли. Конюх Пьер. Старый садовник Гастон… — она запнулась. — И мальчишка при нём, Тома.
Луиза кивнула.
— Хорошо. — Она посмотрела на Мариетту — ту самую дрожащую девушку, которая стояла у двери, словно боялась дышать. — Мариетта, да?
Девушка вздрогнула.
— Да, мадам!
— Принеси мне… — Луиза огляделась, будто вспоминала слово, — что-нибудь, чтобы я могла записывать.
Мадам Элоиза нахмурилась.
— Записывать?
— Да. — Луиза посмотрела на неё спокойно. — Я хочу понимать, что происходит. А для этого мне нужны записи. Я не доверяю памяти. Особенно после… потрясений.
Ключница, видимо, решила, что баронесса окончательно сошла с ума. Но в её глазах мелькнуло что-то похожее на надежду: если баронесса хочет записывать — значит, она хочет управлять.
— У нас есть счётная книга, — сказала мадам Элоиза осторожно. — И чернила.
— Прекрасно, — ответила Луиза. — Тогда принесите.
Клер шагнула ближе.
— Луиза… — тихо сказала она. — Вы… вы правда не помните?
Луиза посмотрела на Клер. Потом на Камиль. Потом снова на Клер.
— Я помню, что вы обе меня любите, — сказала она ровно. — И это уже подозрительно.
Клер растерялась. Камиль снова фыркнула, но на этот раз в её глазах мелькнуло нечто вроде облегчения — будто она услышала живую Луизу, а не прежнюю, «малохольную».
Мадам Элоиза всё ещё стояла, сжимая ключи, как оружие.
— Мадам, — сказала она тихо, наклоняясь. — Сейчас… приедут родственники господина барона. Они будут… требовать.
Луиза почувствовала, как внутри холод сменяется злостью. Не яркой, не истеричной — ровной, как лезвие.
— Требовать что? — спросила она.
— Чтобы вы… — мадам Элоиза замялась. — Чтобы вы… покинули дом. Они скажут, что вы… не хозяйка. Что вы… — она проглотила слова, — что вы были… временной.
Луиза улыбнулась. Медленно. Слишком спокойно.
— Временной? — повторила она. — Как дождь?
Ключница не поняла, но кивнула, потому что смысл был примерно тот же: баронесса здесь никто.
Луиза выдохнула. Корсет снова напомнил о себе. Она сжала пальцы на одеяле, почувствовала грубую ткань под ногтями.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда мне нужно встать.
— Мадам! — одновременно воскликнули Клер и мадам Элоиза.
Камиль молчала, но смотрела на Луизу так, будто готова была подхватить её, если она упадёт.
Луиза медленно опустила ноги на пол. Пол оказался ледяным, и холод ударил в ступни, как пощёчина. Она втянула воздух — и тут же пожалела: корсет не позволил вдохнуть до конца. Лицо её на секунду вытянулось от злости.
— Прекрасно, — сказала она сквозь зубы. — Если я выживу в этом корсете, то выживу в чём угодно.
Мариетта бросилась к ней с туфлями — кожаными, жёсткими, с ремешками. Луиза надела их, чувствуя, как кожа натирает. Она встала. Мир слегка качнулся, но не рухнул.
Клер подала ей руку. Камиль стояла рядом, готовая поддержать.
Луиза сделала шаг. Юбки зашуршали. Ткани соприкоснулись, и она снова почувствовала запах: мыло, пудра, пот, дым, земля.
Это было слишком настоящим.
Она подошла к окну. За окном виднелся двор — не ухоженный туристический двор, а живой: где-то лежали дрова, где-то стояла бочка, по дорожке прошёл человек в грубой одежде, не оглядываясь на «гостей». Вдалеке — сад, голые ветки, потому что время года явно было не лето. И воздух — сероватый, влажный.
Луиза провела пальцем по подоконнику. Пыль была настоящей. Не сценической. Ноготь оставил след.
Она медленно повернулась к комнате. К людям.
— Хорошо, — сказала она. — Давайте так. Вы мне сейчас рассказываете всё, что знаете. Медленно. По порядку. Без истерик.
Клер кивнула. Камиль приподняла бровь — будто ей понравилось слово «без истерик».
Мадам Элоиза сказала тихо:
— Мадам… вы… вы говорите как… как будто…
— Как будто я хозяйка? — Луиза приподняла бровь. — Сюрприз.
И впервые за всё это время в её голосе прозвучало что-то не только холодное, но и живое. Яд. Ирония. Тот самый Луизин способ не тонуть.
Она посмотрела на близняшек.
— Клер, Камиль. Вы остаётесь рядом. — Она сделала паузу, и её взгляд стал острым. — Если кто-то спросит, почему вы не уехали, вы скажете…
Клер открыла рот, но Луиза закончила сама:
— …что я попросила.
Клер сглотнула. Камиль медленно улыбнулась — впервые.
— Мадам Элоиза, — продолжила Луиза, — вы приносите книги: долги, счета, что угодно. И ещё: кто владеет виноградниками?
Ключница моргнула.
— Виноградниками? Они… они ваши, мадам.
— Прекрасно, — сказала Луиза. — Значит, у меня есть что сдавать в аренду.
Мадам Элоиза замерла, как человек, который услышал неприличие.
— Мадам… но… так не делают.
Луиза повернулась к ней. Медленно. Лицо её стало слишком спокойным.
— Делают, — сказала она тихо. — Особенно когда иначе придётся продавать посуду и спать на соломе.
Ключница побледнела. Но в её глазах вспыхнуло что-то — не одобрение, нет. Скорее понимание: баронесса впервые говорит о реальности.
Луиза снова посмотрела на кровать. На тюфяк. На подушки. На тяжёлое одеяло.
И вдруг поняла, что хочет только одного: чтобы это оказалось спектаклем, чтобы Софи ворвалась в дверь, смеясь, и сказала: «Ну что, поверила?»
Но дверь не распахнулась. Никто не засмеялся.
А за стеной, в коридоре, снова послышалось молитвенное бормотание — и в нём было слово «покойный».
Луиза сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.
«Ладно, — сказала она себе. — Если это реконструкция — я разнесу её жалобой и сарказмом. А если это… не реконструкция…»
Она посмотрела на зеркало. На своё новое лицо. На глаза, слишком синие, чтобы быть случайностью.
И впервые позволила себе мысль до конца — короткую, как удар:
«Тогда мне придётся стать той, кого они боятся. И очень быстро».
Она подняла подбородок.
— Одевайте меня, — сказала Луиза. — И ведите туда, где сейчас все эти „родственники“ будут рассказывать, что я временная.
Клер ахнула. Камиль шагнула ближе. Мадам Элоиза выпрямилась, как солдат.
— Да, мадам, — сказала она.
И в этом «да» впервые прозвучало не только подчинение, но и уважение. Пока ещё осторожное, как первая искра. Но Луиза это услышала.
Она улыбнулась — чуть-чуть. Так, как улыбаются люди, которые собираются выжить.
— И, пожалуйста, — добавила она, глядя на корсет. — Если кто-нибудь знает, как убить человека без следов… начните с этого изделия.
Камиль не выдержала и хмыкнула вслух. Клер прижала ладонь к губам, пытаясь не улыбнуться.
А Луиза шагнула к двери — и ткань её платья прошуршала по полу, как обещание: теперь в этом доме будет не тишина, а порядок.