Реконструкция которая зашла слишком далеко.

Глава 2.

Глава 2

Дом, который не играет
Дом оказался не сценой.
Луиза поняла это почти сразу — не умом, а телом. Сцена всегда чуть-чуть «пустая»: в ней нет той липкой, тяжёлой правды, которую ты чувствуешь кожей. В декорациях воздух пахнет аккуратно. Здесь воздух пах так, как пахнет там, где живут: горячим воском, пылью из щелей, слегка кислым молоком где-то на кухне, мокрой шерстью у входа и травами — травами не «для атмосферы», а потому что их сушили, хранили, использовали.
Её одевали вдвоём, быстро и бережно, будто она была одновременно хрупкой и опасной. Клер держала ленты, Камиль ловко подхватывала рукава и поправляла складки, Мариетта стояла рядом с лицом настолько сосредоточенным, что казалось, она сейчас расплачется, если ткань ляжет не идеально. Мадам Элоиза наблюдала, как командир на параде: без суеты, но так, что весь дом подстраивался под её взгляды.
Луиза стояла, чуть расставив ноги — насколько позволяли юбки, — и пыталась дышать. Корсет, как обычно, считал дыхание роскошью. Она поймала себя на том, что шевелит губами, как будто собирается отругать изделие вслух, но вовремя остановилась. Не потому, что испугалась. Потому что понимала: чем меньше она скажет лишнего, тем больше успеет понять.
Но в голове всё равно вертелось одно и то же:
«Луиза, дорогая, ты попала в странную игру. Главное — не признавай, что ты в ней растеряна».
На неё накинули плащ — не тяжёлый, но плотный, шерстяной, с запахом дождя и дыма. Подкладка шуршала, цепляясь за рукава, и Луиза машинально подумала: «Никакой химчистки. Только щёлок, кипяток и надежда».
— Мадам, — тихо сказала мадам Элоиза, — прежде чем вы выйдете… вам нужно знать.
Луиза повернула голову. Бровь поднялась.
— Мне нужно знать многое, — сказала она. — Но у меня есть подозрение, что вы сейчас скажете самое неприятное.
Ключница опустила глаза на миг, потом снова подняла.
— Сегодня… господина барона… — она выдохнула, словно слово было горячим, — предадут земле. Во дворе соберутся люди. Священник уже здесь. И… — она помедлила, — ваши родственники по мужу тоже.
Луиза сделала паузу. Смотрела на лицо мадам Элоизы и пыталась уловить, где здесь «театр». И не находила. У ключницы были серые тени под глазами, губы пересохли, а пальцы то и дело касались связки ключей — как будто это было единственное, что удерживает её от падения.
— Отлично, — сказала Луиза ровно. — Значит, у меня сегодня похороны. И родственники. День по-настоящему праздничный.
Клер всхлипнула, но мгновенно прижала ладонь к губам, испугавшись собственной реакции. Камиль посмотрела на Луизу пристально и кивнула едва заметно — как будто сказала: «Да. Именно так и надо».
— Мадам, — вмешалась Клер, осторожно, — вы должны… вы должны выглядеть… как подобает.
— Как подобает вдове, которую ещё не успели сделать вдовой официально? — Луиза приподняла брови. — Прекрасно. Я всегда мечтала попробовать этот образ.
Клер смутилась. Камиль чуть усмехнулась одним уголком губ.
Мариетта подала Луизе чёрную ленту. Лента пахла лавандой — едва уловимо, как запах, который прячут в складках, чтобы не разило сыростью. Луиза задержала пальцы на ткани чуть дольше, чем нужно. Лаванда была настоящая, сухая, терпкая — не духи, а травяная горечь.
«Прованс», — мелькнуло у неё, и от этой мысли стало ещё страннее. Здесь всё было как будто слишком на месте.
— Мы… на юге? — спросила она, не глядя ни на кого.
Ключница кивнула.
— Да, мадам. Земли Монреваль — провансальские.
Клер оживилась, словно ухватилась за что-то привычное.
— Вы любили говорить, что солнце тут другое, — добавила она быстро. — И травы пахнут сильнее.
Луиза медленно повернулась к ней.
— Я любила говорить? — повторила она.
Клер опустила взгляд.
— Прежде… вы говорили… иногда.
Камиль тихо сказала:
— В редкие минуты, когда вас не трясло от страха.
Луиза посмотрела на Камиль. Та выдержала взгляд и не отвела.
— Хорошо, — сказала Луиза. — Значит, будем считать, что теперь минут будет больше.
Её вывели в коридор. Камень под ногами был холодным, но не ледяным: в доме явно топили, только не везде. По стенам тянулись тёмные полосы копоти — не свежие, многолетние. Где-то на полке стояла свеча, и воск стекал неровными дорожками, будто кто-то зажигал её тысячу раз и каждый раз забывал поставить ровно. Луиза провела взглядом по этим следам и вдруг почувствовала странную нежность к быту — такому же упрямому, как она сама.
Софи бы сейчас сказала что-нибудь язвительное. Луиза почти услышала её голос: «Ну что, баронесса? Всё ещё считаешь это милой реконструкцией?»
Она вдохнула — корсет снова не позволил вдохнуть до конца — и мысленно ответила: «Софи, если это твоих рук дело, я тебя задушу шёлковой лентой. Медленно. С любовью».
На лестнице пахло воском сильнее. Свет был мягкий, золотистый — как бывает утром, когда солнце уже есть, но ещё не жарит. Где-то внизу слышались голоса: шёпоты, покашливание, скрип сапог, короткие команды.
Луиза спускалась медленно — не столько из осторожности, сколько из наблюдения. Здесь не было нарочитых «реквизитов». Всё было функциональным. У стены стоял таз с водой, рядом — тряпка. В углу — корзина с поленьями. По полу тянулись следы грязи, как после двора. Никто не вытирал их ради красоты. Их вытирали тогда, когда успевали.
И именно эта неидеальность делала всё страшно убедительным.
Внизу, в холле, к ней бросилась Жюли — вторая служанка, постарше Мариетты, с быстрыми глазами и слишком живой мимикой. Она сделала реверанс, но глаза её успели за долю секунды пробежать по Луизе: лицо, лента, плащ, взгляд. И где-то внутри у Жюли уже сложился вывод, который она обязательно обсудит с кем-нибудь на кухне.
— Мадам баронесса… — прошептала Жюли. — Вы… вы встали…
— Я тоже удивлена, — сухо сказала Луиза и направилась дальше.
Жюли осталась на месте, рот у неё приоткрылся, брови поднялись. Луиза поймала этот взгляд краем глаза и мысленно поставила галочку:
«Эта будет источником сплетен. И информации. Если правильно подать».
В столовой пахло странно: холодным камнем и вчерашним мясом. Не неприятно — просто… по-домашнему. На столе стояли тарелки, деревянные миски, кувшин. Скатерть была грубая, но чистая. В углу — буфет, и оттуда тянуло сухой лавандой. Луиза задержалась взглядом на буфете.
— Там травы? — спросила она.
Мариетта, которая шла чуть позади, кивнула слишком быстро.
— Да, мадам… мадам Бертран хранит там… для чая… и для кухни. А ещё… — она замялась, — для вашего желудка.
Луиза повернулась к ней.
— Моего желудка?
Мариетта покраснела, лицо её вытянулось в выражении «я сказала лишнее», и она поспешно опустила взгляд.
Камиль тихо подсказала, словно между делом:
— Вам раньше часто было дурно. Вы боялись… всего.
Луиза улыбнулась — тонко, почти незаметно.
— Это объясняет многое, — сказала она. — И не объясняет ничего.
Клер посмотрела на неё с тревогой.
— Луиза… — начала она.
Луиза подняла ладонь.
— Потом, — сказала она мягче. — Сначала — похороны.
Двор был уже полон людей. Не толпа — но достаточно, чтобы Луиза почувствовала на себе взгляды. Крестьянские лица, грубые руки, платки, куртки, сапоги. Люди стояли неловко, переминаясь, шептались, крестились. И над всем этим — запах воска, потому что свечи держали многие, и запах сырой земли — потому что земля была мокрая, а смерть всегда пахнет землёй.
Луиза остановилась на пороге. Взгляд её скользнул по двору и упёрся в середину — туда, где стоял гроб.
Гроб был простой, деревянный, без роскоши. На крышке — ткань, тёмная, местами потертая, и несколько веточек — лаванда и розмарин. Луиза увидела эти веточки и внутренне напряглась. Кто-то заботился о запахе. Кто-то хотел, чтобы смерть пахла не только смертью.
Священник стоял рядом, высокий, худой, в тёмном. Он говорил, но слова уносил ветер. Луиза слышала обрывки: «душа», «милость», «грехи». Всё звучало привычно для любой эпохи, где люди боятся жить и боятся умереть.
И тут Луиза увидела их.
Родственники.
Они стояли чуть в стороне, но так, чтобы быть заметными. Трое мужчин и женщина. Женщина — в чёрном, но ткань её была богаче, чем у остальных: плотная, гладкая. Лицо — острое, губы тонкие. Взгляд — холодный, оценивающий. Мужчины держались с уверенностью людей, которые привыкли брать. Один из них — старший, с аккуратной бородкой, — смотрел на Луизу так, словно уже видел её уходящую по дороге.
Луиза поймала его взгляд и ответила. Не улыбнулась. Не опустила глаза. Просто посмотрела — ровно, спокойно, с приподнятой бровью.
Мужчина моргнул. Чуть-чуть. Как человек, который внезапно обнаружил: «Она не та, что вчера».
— Мадам баронесса… — прошипела мадам Элоиза за её спиной. — Это мадам де Сен-Жюст… сестра покойного господина барона. А рядом — её сыновья.
Луиза чуть повернула голову.
— Сен-Жюст, — повторила она.
Имя упало в память, как монета в карман. Она любила, когда вещи имеют имена. Тогда их можно держать.
Священник поднял руки, люди склонили головы. Луиза сделала то же самое — как будто знала, что надо делать. И снова почувствовала: тело её действует по чужой привычке. Она не знала ритуала — но знала, как выглядят скорбь и приличия.
Она стояла, слушала обрывки молитвы, смотрела на веточки лаванды. И всё время внутри неё билась одна мысль, как нерв:
«Это слишком серьёзно для игры. Слишком много настоящих лиц. Слишком много настоящей земли».
Когда пришёл момент прощания, люди стали подходить к гробу. Кто-то крестился, кто-то касался крышки. Луиза стояла, пока мадам Элоиза не наклонилась к ней и не прошептала:
— Мадам, вам нужно… подойти. Иначе скажут, что у вас нет сердца.
Луиза чуть повернула голову. Губы её дрогнули.
— Сердце у меня есть, — сказала она тихо. — Просто оно сейчас занято тем, что пытается понять, как я вообще сюда попала.
Ключница не поняла. Но послушно кивнула, словно услышала: «Да».
Луиза подошла к гробу. Доски были шероховатые, под пальцами чувствовались занозы. Она положила ладонь на крышку — и ощутила холод дерева.
Никакого «прощай». Никакого «любимый». Она не знала этого человека. Но в груди всё равно что-то сжалось — не от горя, а от осознания: смерть здесь — не слово. Смерть здесь — событие, после которого меняется жизнь.
Луиза отняла руку и отступила.
И тут мадам де Сен-Жюст шагнула ближе.
— Мадам, — сказала она, и голос её был как холодный нож, — вы выглядите… удивительно бодро для вдовы.
Луиза подняла брови. Лицо её на секунду вытянулось — почти искренне, будто она действительно удивилась человеческой наглости, — и тут же вернулось в спокойствие.
— Благодарю, — ответила она. — Это, должно быть, эффект Прованса. Здесь даже смерть не может испортить цвет лица.
Один из молодых мужчин фыркнул — слишком тихо, чтобы это можно было назвать смехом, но достаточно, чтобы показать: он услышал язвительность и ему… понравилось. Мадам де Сен-Жюст посмотрела на него так, что он тут же сделал лицо «я ничего не делал».
— Вы должны помнить о приличиях, — продолжила она.
Луиза повернула голову чуть набок.
— Я думаю о них постоянно, — сказала она. — Они такие настойчивые.
Клер позади тихо втянула воздух. Камиль, наоборот, стояла как струна — ей явно хотелось улыбнуться, но она держалась.
Мадам де Сен-Жюст наклонилась ближе.
— После погребения мы поговорим. О наследстве. О доме. О вашем положении.
Луиза улыбнулась. Но улыбка была не тёплой. Она была вежливой, как нож в шелке.
— Конечно, — сказала она. — Я люблю разговоры о моём положении. Особенно когда его обсуждают без меня.
Мадам де Сен-Жюст прищурилась. Её сыновья переглянулись.
Луиза повернулась и пошла обратно, не ускоряя шаг, хотя внутри всё кипело. Она чувствовала взгляды на спине, как прикосновения. Она чувствовала, как корсет сжимает грудь, как ткань плаща тянет плечи. Она чувствовала холод земли под ногами и вязкость дня — как будто время замедлилось, чтобы дать ей почувствовать каждую секунду.
Когда люди начали расходиться, Луиза заметила, как служанки сбились в кучку у бокового входа. Жюли шептала что-то Мариетте, а та краснела и опускала голову.
Луиза остановилась чуть в стороне. Сделала вид, что поправляет ленту на плаще. Слушать чужие разговоры — некрасиво. Но крайне полезно.
— …говорю тебе, — шептала Жюли, — она очнулась и смотрит, как будто… как будто госпожа. А вчера она даже ложку держать боялась.
— Тише, — шепнула Мариетта, глаза у неё округлились. — Ма… мадам Элоиза услышит.
— А пусть слышит! — фыркнула Жюли. — Я тебе говорю, это дурной знак. И добрый. Дурной — потому что родственники теперь взбесятся. Добрый — потому что, может, мы теперь не будем есть одну кашу на воде.
Мариетта нервно кивала, губы её дрожали.
— А господин барон… — прошептала она.
Жюли сделала лицо, полное тайны — брови поднялись, рот приоткрылся.
— Говорят, — сказала она ещё тише, — что он не просто так упал. Говорят, что…
— Жюли! — раздался голос мадам Элоизы.
Служанки вздрогнули. Жюли мгновенно сделала лицо невинности, Мариетта почти спряталась за неё.
Луиза едва заметно улыбнулась. Внутри у неё щёлкнуло:
«Вот оно. Уже говорят. Значит, не одна я чувствую, что смерть тут пахнет не только воском».
После погребения Луиза оказалась снова в доме — в маленькой комнате у столовой, где на стол поставили чайник и глиняные чашки. Чай пах травами: мята, мелисса, чуть-чуть шалфея. И мёд — густой, тёмный, как янтарь.
Мадам Бертран — кухарка — оказалась женщиной лет пятидесяти, крепкой, с руками, которые могли и тесто замесить, и человека остановить. Лицо у неё было строгое, но глаза живые, внимательные. Она смотрела на Луизу так, будто пыталась решить: новая хозяйка — угроза или шанс.
— Мадам, — сказала она, делая реверанс, — я… приготовила вам чай. И немного хлеба с паштетом. Вы не ели с утра.
Луиза посмотрела на хлеб. На паштет. Запах был аппетитный — жирный, с пряностями.
— Барон любил хорошо поесть, — добавила мадам Бертран чуть громче, чем нужно, словно сообщала об этом всем сразу. — Он даже нанимал повара из столицы на праздники. Говорил, что на юге всё слишком… простое.
Луиза приподняла бровь.
— Прованс слишком простой? — повторила она. — Человек, который так говорит, заслуживает судьбы. Я имею в виду… гастрономической.
Кухарка моргнула. Потом уголки её губ дрогнули. Похоже, мадам Бертран оценила дерзость.
Луиза взяла чашку. Тёплая глина приятно согревала пальцы. Она сделала глоток — и почувствовала, как травы мягко расправляются внутри, снимая напряжение. На секунду ей захотелось расплакаться — не от грусти, а от усталости. Но она не позволила. Она позволила себе только поднять бровь и тихо сказать:
— Наконец-то в этой реконструкции есть что-то человечное.
Клер и Камиль переглянулись.
— Реконструкции? — тихо переспросила Клер.
Луиза посмотрела на неё. Внутри у неё всё сжалось: она сказала лишнее. Но она не могла остановить поток мыслей, который постоянно искал объяснение.
Она выбрала самый безопасный вариант: улыбнулась и сказала:
— Я имею в виду… этот день. Он как будто… слишком. Будто кто-то решил устроить мне испытание на прочность.
Клер кивнула, облегчённо. Камиль смотрела на неё всё тем же внимательным взглядом, будто искала трещину.
— Луиза, — тихо сказала Камиль, наклоняясь ближе, — если вы хотите… понять… вам надо зайти в кабинет.
Луиза замерла.
— В кабинет?
Камиль кивнула.
— У барона… были книги. Счётные. И письма. Я слышала… — она помедлила, — как он ругался ночью. Говорил, что не может… что ему надо…
— Тише, — прошептала Клер, но сама при этом смотрела на Луизу так, будто ей тоже хотелось, чтобы она пошла.
— Какие письма? — спросила Луиза.
Камиль сжала платок.
— Любовные, — сказала она коротко. — От той… женщины.
Клер побледнела.
— Камиль…
— А что? — Камиль вскинула брови, лицо её вытянулось в выражении «давайте уже перестанем делать вид». — Она должна знать. Иначе они нас сожрут.
Луиза поставила чашку на стол. Пальцы её на миг дрогнули. Внутри вспыхнуло сразу два чувства: страх и азарт. Страх — потому что это слишком похоже на правду. Азарт — потому что наконец-то появилась ниточка, за которую можно тянуть.
— Где кабинет? — спросила она.
Мадам Элоиза, которая вошла как раз в этот момент, остановилась, будто наткнулась на стену.
— Мадам, — сказала она тихо, — вам не стоит…
Луиза подняла на неё взгляд.
— Мне стоит, — сказала она. — Я не собираюсь сидеть и ждать, пока мне объяснят, кто я, где я и сколько у меня долгов. Я хочу знать сама.
Ключница сжала ключи так, что они звякнули.
— Там… личные бумаги, — сказала она.
Луиза улыбнулась.
— Прекрасно. Я люблю личное. Особенно когда оно имеет цену.
Клер осторожно коснулась её рукава.
— Луиза… вы… вы не должны идти одна.
Луиза посмотрела на неё и вдруг почувствовала странную привязанность: эти две девочки — не совсем девочки — держались рядом не из выгоды. Им было страшно. И они цеплялись за неё как за единственный шанс.
— Никто не идёт один, — сказала Луиза. — Это плохая стратегия. Пойдёмте.
Кабинет оказался в дальнем крыле. Коридор туда был тише, холоднее, и пах не кухней и воском, а бумагой, пылью и чем-то металлическим — как старые чернила.
Дверь была тяжёлая. Мадам Элоиза открывала её ключом, который выбрала из связки быстро, не глядя. И в этом движении Луиза увидела: ключница знает дом так, как знают тело. С закрытыми глазами.
Внутри было темнее. Окно — маленькое, с мутным стеклом. Свет падал полосами. Пыль в воздухе была видна, как мелкая мука.
Стол. Кресло. Полки. На полках — книги в кожаных переплётах, бумажные пачки, свёртки. В углу — подсвечник с остатками воска, и запах воска здесь был другой: старый, застоявшийся. И ещё — сухая лаванда. Кто-то держал её и тут, в кабинете, словно пытался заглушить что-то неприятное.
Луиза подошла к столу. Пальцы её коснулись поверхности — дерево было гладкое, но местами липкое, как будто его часто трогали грязными руками или проливали вино.
— Вино, — пробормотала Луиза.
— Барон пил, когда был зол, — тихо сказала мадам Элоиза за её спиной. — А зол он был часто.
Луиза обернулась. Брови поднялись.
— Почему? — спросила она.
Ключница замялась. Клер и Камиль переглянулись.
Камиль сказала, не дожидаясь:
— Потому что денег не было. А долги были.
Луиза кивнула. Её взгляд снова упал на книги.
Она потянулась к первой — толстая, с потёртым углом. Открыла.
Строки были мелкие, аккуратные, цифры — чёткие. Имена. Даты. Суммы.
Луиза почувствовала, как внутри у неё что-то щёлкнуло — знакомое, почти родное. Таблицы, даже написанные пером, оставались таблицами.
Она перелистнула несколько страниц, быстро, жадно. И тут же почувствовала — не радость, нет — но облегчение: наконец-то язык, который она понимает.
— Это учёт, — сказала она тихо.
— Да, — ответила мадам Элоиза.
Луиза прикусила губу.
— А где… — она сделала паузу, словно выбирая слово, — письма?
Камиль шагнула к полке, достала тонкий свёрток, перевязанный лентой. Лицо у неё было напряжённое, глаза широко раскрыты, брови подняты — она боялась, что сейчас сделает что-то непоправимое.
— Я видела, как он прятал, — прошептала она. — Вот сюда.
Луиза взяла свёрток. Лента была гладкая, тонкая, пахла лавандой — опять лаванда. Она развязала её медленно.
Под пальцами шуршала бумага. Бумага была плотная, с шероховатостью. Чернила местами расплылись, будто кто-то писал слишком горячими руками.
Луиза вытащила первый лист.
Почерк был красивый. Женский. Уверенный. И в первых же строках было слово, от которого у Луизы по спине прошёл холод:
«Мой дорогой…»
Луиза замерла.
Клер тихо всхлипнула. Камиль сжала губы так, что они стали тонкими.
Луиза посмотрела на строку ещё раз. Потом подняла взгляд на девочек.
— Это… — сказала она и вдруг поймала себя на том, что язык ищет современную фразу. — Это уже не… квест.
Клер не поняла слова «квест», но поняла тон. Она побледнела.
Камиль посмотрела на Луизу резко.
— Вы сказали… — прошептала она, — что это всё… испытание.
Луиза медленно вдохнула. Корсет снова не дал вдохнуть до конца. Её лицо на секунду вытянулось от злости — на корсет, на судьбу, на письма, на то, что всё становится слишком настоящим.
— Я сказала, — произнесла она, — что так кажется. Пока что.
Мадам Элоиза шагнула ближе.
— Мадам… — сказала она тихо, — вам не следует читать сейчас. Родственники ждут. Они… — она проглотила слово, — они не уйдут.
Луиза сжала письмо в руке. Бумага хрустнула.
— Пусть ждут, — сказала она.
Ключница побледнела.
— Мадам…
Луиза повернулась к ней и улыбнулась. Вежливо. Холодно. С приподнятой бровью.
— Они считают, что я слабая и временная, — сказала она. — Значит, пусть подождут. Это полезно для воспитания.
И в этот момент, когда она шагнула назад, юбка зацепилась за край ковра или за неровность пола — и Луиза споткнулась.
Всё произошло быстро и глупо. Нога поехала. Тело качнулось. Она попыталась удержаться, но корсет не позволил резко согнуться. Лодыжка подвернулась, и боль ударила так, что у Луизы на секунду потемнело в глазах.
— Чёрт! — вырвалось у неё. И тут же, почти автоматически: — Вызовите скорую!
В кабинете повисла тишина.
Клер уставилась на неё округлившимися глазами. Мариетта, которая стояла в дверях, открыла рот. Камиль моргнула, брови поднялись, лицо её вытянулось в выражении «что она сказала?».
Мадам Элоиза нахмурилась.
— Скорую? — переспросила она.
Луиза зажмурилась на секунду, сдерживая стон, и тут же поняла, что сказала лишнее. Но поздно.
— Врача, — процедила она. — Я имела в виду врача. Месье Лефевр… или кто там у вас.
Камиль быстро подхватила её под локоть. Клер подбежала с другой стороны.
— Мадам, — прошептала Клер, — вы ушиблись?
— Я подвернула ногу, — сказала Луиза сквозь зубы. — И если вы сейчас скажете «не драматизируйте», я вам не понравлюсь.
Клер испуганно помотала головой.
— Нет! Нет, конечно!
Камиль, наоборот, сказала сухо:
— Я знала, что прогулки — опасны.
Луиза почти рассмеялась, но смех вышел короткий и злой.
— У нас тут не прогулки, — сказала она. — У нас тут знакомство с реальностью.
Её усадили в кресло. Мариетта принесла полосы ткани — чистые, грубые. Пахло щёлоком и лавандой. Луиза посмотрела на ткань и неожиданно вспомнила слово, привычное, современное:
— Это бинт?
Мариетта моргнула.
— Это… полотно, мадам… для перевязки.
— Бинт, — повторила Луиза тихо. — Хорошо. Полотно.
Клер присела рядом и начала осторожно обматывать лодыжку. Пальцы у неё дрожали.
— Туже, — сказала Луиза. — Но не так, чтобы я потеряла ногу. Я бы хотела оставить обе.
Клер кивнула, сосредоточилась. Камиль держала свечу, чтобы было светлее, и воск капнул на подсвечник, запах стал густым, тёплым.
Луиза смотрела на письмо в своей руке. На слово «дорогой». На почерк. На чернила.
И вдруг почувствовала — как будто в животе образовалась тяжёлая яма. Не от боли в ноге. От понимания: если письма настоящие, если учётные книги настоящие, если похороны настоящие…
То где она?
Клер закончила перевязку. Лодыжка была туго обмотана, нога пульсировала болью, но стоять можно будет — если осторожно.
— Спасибо, — сказала Луиза.
Клер подняла на неё глаза. В них было столько надежды, что Луизе стало неловко.
— Луиза… — прошептала Клер, — вы… вы не оставите нас?
Луиза посмотрела на неё. Потом на Камиль. Потом на мадам Элоизу.
И сказала ровно:
— Я не оставляю тех, кто рядом со мной в момент катастрофы. Это дурной тон.
Камиль усмехнулась.
Мадам Элоиза выдохнула, словно с неё сняли тяжесть.
— Мадам, — сказала она тихо, — родственники ждут внизу.
Луиза взяла письмо, аккуратно сложила и снова перевязала лентой. Потом взяла книгу учёта — ту, что открыла первой, — и прижала ладонью к обложке, словно говорила себе: «Это моё оружие».
Она поднялась, опираясь на Камиль. Лодыжка прострелила болью, лицо Луизы на секунду вытянулось, глаза округлились — и тут же она взяла себя в руки, выпрямилась, подняла подбородок.
— Пойдёмте, — сказала она. — Я хочу увидеть лица людей, которые пришли объяснить мне, что я временная. И хочу сделать им неприятно.
Клер ахнула. Камиль кивнула.
И когда они вышли из кабинета, Луиза вдруг почувствовала запах травяного чая из столовой, запах воска из коридора и холод камня под ногами — всё вместе, как слои нового мира.
Она всё ещё пыталась убедить себя, что это реконструкция. Что это эффект. Что это чья-то жестокая, слишком дорогая шутка.
Но письма в её руке шуршали так, как шуршит только настоящая бумага.
А боль в ноге была такой, что никакая «игра» не должна была позволять себе такую убедительность.