Ректор Академии. По совместительству мой жених!

Глава 7. Пробуждение белого шёпота.

Трава под сапогами шелестела непривычно громко, а туман вокруг башни казался живым — он закручивался спиралями вокруг моих лодыжек, словно пытаясь удержать или, наоборот, подтолкнуть вперёд. Гвинт на моём плече замер, его металлические крылышки мелко вибрировали, издавая едва слышный ультразвуковой звон.

​— Хелен, этот туман пахнет не сыростью, — прошептал он, теснее прижимаясь к моей шее. — Он пахнет сонным зельем и старой обидой. Будь начеку.

​Я коснулась пальцами броши-пера на плаще. Внезапно я почувствовала нечто странное. Это не было просто зрение или слух. Я начала ощущать жизнь вокруг себя. Я чувствовала сонную дремоту кузнечиков в траве, пугливое любопытство мышей-полёвок под корнями старого дуба и... нечто огромное, древнее, затаившееся в камнях башни. Это существо не было злым, оно было одиноким и измученным. Моё сердце отозвалось странной, тянущей нежностью. Мне захотелось подойти к этим камням и просто прижать ладонь к холодному мху, чтобы успокоить этот невидимый плач.

​— Иди сюда, — раздался вкрадчивый голос сверху.

​На выступе башни, окутанный лунным светом, сидел Кассиан. Его серебристые волосы сияли, а прозрачные глаза в темноте казались двумя льдинками. Он спрыгнул вниз, приземлившись так бесшумно, будто в его жилах действительно текла стихия ветра.

​— Ты пришла. Значит, любопытство в тебе сильнее осторожности. Это качество либо вознесёт тебя на вершину, либо похоронит под руинами, — он сделал шаг навстречу, и его губы тронула странная, почти печальная усмешка.

​— Зачем ты звал меня, Кассиан? Эта карта... этот тайный знак... К чему такие сложности? — я старалась, чтобы мой голос не дрожал, хотя внутри всё сжималось от недоброго предчувствия.

​— Я хотел показать тебе то, что Алан Ройс никогда не покажет. Он держит тебя под колпаком, Хелен. Он боится твоего дара даже больше, чем ты сама. Ты ведь уже чувствуешь это, верно? — он указал на тени, сгустившиеся у подножия башни. — Как они тянутся к тебе. Как всё живое замирает в твоём присутствии, ожидая команды.

​Я замерла. Откуда он знает? Ощущение сопричастности со всем сущим внутри меня вспыхнуло ярче. Я действительно чувствовала, как ночные цветы поворачивают головки в мою сторону, как сова на ветке склоняет голову, признавая во мне не просто человека, а нечто... родное.

​— Подойди ближе, — Кассиан протянул руку. — Там, в подземелье башни, заперт крылатый вестник. Алан сковал его цепями, чтобы тот не принёс правду из-за гор. Только твой дар — дар Приручения, редчайшая искра Первых — может успокоить его и снять кандалы. Ты ведь хочешь помочь невинному существу?

​В его голосе было столько искренности, что я, забыв о предупреждении Гвинта, сделала шаг за ним. Мы вошли в узкий дверной проём. Стены здесь были покрыты влажной плесенью, а факелы на стенах вспыхивали синим пламенем, когда мы проходили мимо.

​Мы спускались всё глубже по винтовой лестнице. Внезапно Кассиан остановился перед тяжёлой кованой дверью.

— Слушай, — шепнул он.

​За дверью слышалось тяжёлое, хриплое дыхание и лязг металла. Моё сердце облилось кровью. Я приложила ладонь к дереву, и по моим венам разлилось белое тепло. Существо за дверью вдруг затихло. Я почувствовала, как его ярость сменяется робким доверием.

​— Я открою, а ты просто коснись его, — сказал Кассиан. Его голос внезапно стал холодным, как сталь.

​Он навалился на рычаг. Дверь со стоном отворилась, и я вбежала внутрь. Но вместо раненого существа я увидела лишь пустую камеру, стены которой были исписаны мерцающими рунами подавления магии. В центре стоял пустой постамент, окутанный цепями из чернёного серебра.

​Я резко обернулась, но было поздно. Кассиан стоял в дверном проёме, и его лицо больше не было дружелюбным. Глаза светились фанатичным, яростным блеском.

​— Прости, Хелен, — бросил он, и в его руке вспыхнул кристалл, который он крутил в классе. — Ничего личного. Просто Ройс должен почувствовать, каково это — терять то, что тебе дорого. Он забрал у моей семьи всё: наши земли, наше имя, наше право дышать магией. Теперь я заберу у него тебя.

​Он захлопнул дверь, и я услышала, как с той стороны провернулся тяжёлый засов.

​— Кассиан! — я бросилась к двери, ударяя по ней кулаками. — Открой! Это подло!

​— Кричи сколько хочешь, — донёсся его голос, удаляясь. — Эти стены поглощают звук. А руны на стенах выпьют твой дар до капли, если ты не подчинишь их. Но ты ведь не умеешь, правда? Наслаждайся одиночеством, «невеста». Завтра Алан получит моё послание.

​Я сползла по двери на холодный пол. Гвинт, который до этого сидел тише воды, вдруг зашевелился.

— Хелен... он совершил большую ошибку, — пропищал помощник, и его металлические глаза вспыхнули красным. — Он думал, что здесь пусто. Но он забыл, что для твоего дара даже камни, поросшие мхом, — это жизнь.

​Я подняла голову. В углах камеры, в щелях между камнями, зашевелились тени. Тонкие стебли дикого вьюнка, пробившиеся сквозь кладку, начали медленно тянуться к рунам на стенах, словно чувствуя мой призыв. Мой дар, который Кассиан хотел использовать как приманку, начал пульсировать в ритме моего разгневанного сердца.

​Тьма в камере не была абсолютной. Каждая руна на стене пульсировала ядовитым фиолетовым светом, вытягивая из воздуха тепло. Я чувствовала, как силы медленно покидают меня, но вместе с тем во мне просыпалось нечто иное — глубокое, древнее знание.

​Я закрыла глаза и перестала бороться с холодом. Вместо этого я обратилась к тем самым нитям, что видела на испытании. Белые, чистые, они пронизывали всё пространство. Я потянулась к маленькому ростку вьюнка в углу.

— Помоги мне, маленький, — прошептала я, касаясь его пальцами. — Мы с тобой одной крови.

​Росток дрогнул. Его крошечные листья развернулись, и он начал расти с невероятной скоростью, оплетая фиолетовые руны, закрывая их своей живой зеленью. Я чувствовала, как его стебли становятся крепкими, как стальные канаты.

​Но это было только начало. В глубине подземелья, за тонкой перегородкой стены, послышался ответный зов. Тот, кого я почувствовала раньше... он всё-таки был здесь. Не в камере, а под ней. И он был в ярости от того, что его «голос» обидели.