Реквием и Рассвет

Глава 1. Точка невозврата.

Если бы меня сейчас спросили, какое у меня самое чёткое воспоминание из детства, я бы не вспомнил ни солнца, ни дурацких школьных каникул. В голове сразу всплывает две вещи: цвет мокрого бетона после дождя и этот въевшийся в бетонные стены запах дешёвого табака из подъезда. Солнце в нашу угловую квартиру на четвертом этаже, может, иногда и заглядывало, но моя память — штука избирательная. Она всю эту радость зачем-то стёрла, оставив только сплошную серость.
Мы жили в глухой провинции. Из тех мелких промышленных городков, которые с высоты кажутся просто кучей серых спичечных коробков, брошенных у забора огромного завода. Обычная панельная пятиэтажка, где из подвала вечно тянуло сыростью, а из чужих кухонь — горелым луком. В прихожей у нас годами висели обои в дурацкий ромбик. Углы давно отклеились, скрутились в трубочки, но до этого никому не было дела. Когда в доме вечно нет денег, на такие мелочи, как уют, просто забивают.
Отец пахал на комбинате чуть ли не в две смены. Возвращался поздно, глубоко за полночь — тяжёлый, пропахший мазутом и перегаром. Он молча сбрасывал обувь в темноте коридора, тяжело вздыхал на ходу и сразу уходил на кухню. А там его уже ждала мать — уставшая, озлобленная на весь мир из-за вечной нехватки копеек и этого бесконечного быта. Они начинали ругаться. Сначала просто шипели друг на друга, потом переходили на глухой, привычный ор за стеной. Под эти звуки я обычно и засыпал. Это была моя колыбельная.
Вообще, я рос странным. Местные пацаны из моего подъезда — шумные, в занюханных спортивках — вечно гоняли мяч по разбитому асфальту или ходили драться район на район за гаражи. А я не ходил. Мне было скучно с ними. Я сидел на подоконнике, спрятавшись за пыльной занавеской, и часами залипал на то, как сумерки медленно съедают нашу тупиковую улицу.
Мать иногда заходила в комнату, даже свет не зажигала. Её силуэт в дверях казался мне тогда каким-то чужим, огромным.
— Опять сидишь тут в темноте, как сыч? — говорила она с досадой. — Шёл бы на улицу, погулял. Колька вон из третьего подъезда отцу в гаражах помогает, делом занят. А ты всё в облаках витаешь. Не здешний ты какой-то. Чужой.
Я молчал. Натягивал воротник старого растянутого свитера по самые уши и мысленно уходил куда-то глубоко внутрь себя. Смысла спорить не было. Слов мне никогда не хватало, да и слушать меня никто бы не стал.
Музыка появилась позже, когда мне исполнилось двенадцать. Совершенно дурацкий был день — за окном лил бесконечный осенний дождь, делать было абсолютно нечего. Родители ушли на дежурство, квартира казалась пустой и вымершей, как склеп. От скуки я полез на антресоли в коридоре, думал найти какие-нибудь старые журналы. А вместо этого наткнулся на что-то, замотанное в пыльную, грубую тряпку.
Оказалось — старая акустическая гитара. Советская ещё, дико потрёпанная. Лак на корпусе пошёл мелкой паутинкой, колки проворачивались с жутким скрипом, а из шести струн осталось всего три, да и те ржавые. Видимо, отец по молодости пробовал играть, а потом бросил и забыл.
Но для меня эта находка перевернула всё.
Я вообще не знал, как к ней подступиться. Ни интернета нормального тогда у меня не было, ни учителей вокруг. Я просто сел прямо там, на полу в коридоре, прижал деревянный корпус к груди и дёрнул одну из уцелевших струн. Гитара выдала глухой, дребезжащий и какой-то дико тоскливый звук. Эхо пронеслось по пустым комнатам. И вот в этот самый момент у меня внутри будто деталька в пазы встала. Этот сиплый, плачущий звук идеально подошёл к тому, что я чувствовал каждый божий день.
С того дня всё поменялось. Обеденные деньги, которые мать давала мне на школу, я стал откладывать. Сэкономил, пошёл в местный универмаг и тайно купил комплект новых металлических струн. Натягивать их было тем ещё адом. Пальцы с непривычки я стёр в кровь за пару дней. Кожа лопалась, подушечки горели адским пламенем, когда я пытался зажать хоть какой-то аккорд, но я не бросал. Сидел у себя до глубокой ночи, кусал губы от боли и подбирал звуки на слух.
Постепенно эти звуки стали складываться в подобие песен. Но, конечно, это не было похоже на ту весёлую чушь, которую крутили по телеку. Моя музыка выходила тягучей, монотонной, мрачной. Как шум товарняка, который уходит в туман, или как свист ветра между заброшенными бетонными плитами на окраине. К пятнадцати годам пошли и тексты. Слова рождались сами — горькие, злые. Я пел про безликих людей, про бесконечные заборы вокруг и про то дурацкое чувство, когда орёшь изо всей сил, а из горла вырывается только беззвучный хрип.
А город тем временем продолжал давить. Подростки на районе с каждым годом становились только злее. Беднота и безысходность превращали обычных пацанов в волков. То, что я не такой, как они, не могло долго оставаться незамеченным. Рано или поздно это должно было случиться.
И случилось. В апреле. Снег уже сошёл, оставив после себя чёрную грязную жижу на дорогах и оголив весь мусор, скопившийся за зиму. Я возвращался из музыкального магазина с другого конца города, где умудрился купить пару медиаторов и новый ремень. Гитара была со мной, в том самом старом чехле за спиной.
Меня подкараулили на пустыре за полуразрушенными кирпичными складами. Нарисовалась компания парней постарше из соседнего квартала. За главного у них был местный авторитет — девятнадцатилетний амбал по кличке Серый.
— Опа, гляди, музыкант топает, — лениво выплюнул Серый, вставая посреди узкой тропинки. Остальные четверо тут же обошли меня сзади, отрезая дорогу. — А чё в мешке? Скрипка? Ну-ка, покажи.
— Дай пройти, — тихо сказал я. Сердце колотилось где-то в районе горла, но лицо я держал — бледное, каменное.
— Ты чё, борзый такой? — мелкий пацан из их банды резко толкнул меня в плечо. Я не удержался на скользкой грязи, рухнул на колени и больно ударился о какой-то бетонный обломок. Чехол соскользнул с плеча.
Серый подошёл ближе, цинично сплюнул мне под ноги и вырвал гитару. В его огромных грязных руках она выглядела совсем хрупкой и беззащитной.
— И чё ты на ней брынькаешь? Слёзы свои? — он с размаху ударил по струнам, раздался фальшивый, уродливый звук. — Нам тут на районе артисты не нужны. Ты не наш вообще. Урод какой-то неформальный.
— Отдай, — я попытался подняться, но под дых прилетел тяжёлый удар кроссовком. Боль обожгла рёбра так, что потемнело в глазах. Я снова согнулся на земле, хватая ртом воздух со вкусом крови из разбитой губы.
— Ага, сейчас, держи карман шире, — поржал Серый.
Он поднял мою гитару над головой и со всей дури приложил её об край бетонной плиты. Раздался сухой, страшный хруст дерева. Струны лопнули со звуком, похожим на выстрел, и больно хлестнули Серого по пальцам. Тот грязно выругался и начал топтать то, что осталось от корпуса, своими тяжёлыми ботинками. Превратил мой инструмент в кашу из щепок. Остальные пацаны стояли вокруг и дико ржали.
А я лежал в грязи, держался за рёбра и просто смотрел. Ни слёз, ни криков, ни просьб. Внутри меня в этот момент будто выключатель щёлкнул. Вся боль, обида и тоска, которые копились годами, резко превратились в холодное, чистое безразличие. Я смотрел на обломки и понимал: этот мир жалости не знает. Если ты не можешь защитить то, что твоё, у тебя это заберут и растопчут. Просто потому что могут.
Они попинали меня ещё немного для профилактики и свалили, оставив одного на этом продуваемом пустыре.
Я поднялся только минут через тридцать. Кое-как, через тупую боль во всём теле, собрал крупные куски грифа и запихал в разорванный чехол — оставлять им мою гитару не хотелось даже в таком виде. Дома спрятал всё это под кровать. Родителям ничего говорить не стал. Мать бы только рукой махнула и сказала, что так мне и надо, меньше буду фигнёй страдать.
Тот день меня окончательно доломал и собрал заново. Я перестал быть просто тихим мальчиком. Стал колючим, замкнутым, опасным. Смотрел на всех из-под длинной чёлки с глухим презрением. Устроился грузчиком на станцию, брался за любую самую грязную работу, экономил на еде, курил самый дешёвый табак, но через полтора года купил себе новую гитару. На этот раз чёрную, матовую, злую.
Как только исполнилось восемнадцать, я собрал один рюкзак. Кинул туда пару футболок, джинсовку, тетрадь со своими стихами и эту гитару. Ночью, пока родители спали, тихо прикрыл за собой дверь квартиры. Даже не обернулся на серую пятиэтажку, которая душила меня всю жизнь.
На автовокзале взял билет в один конец до самого большого города, который знал. Мне было плевать, что меня там никто не ждёт, плевать, где спать и что жрать. Я просто ехал туда, чтобы раствориться в шуме огромного, точно такого же чёрно-белого мегаполиса. Места, где мои депрессивные, пропитанные злостью песни либо найдут своего слушателя... либо добьют меня самого до конца.