Репетиция для двоих и собаки

Глава 8. Костер, палатка и спор о жизни.

После гусиной эпопеи и затянувшегося концерта деревня медленно погружалась в тишину. Праздничные огоньки гасли один за другим, будто сама природа выключала гирлянду. Илья, Лиза и Элвис стояли у фургона, переглядываясь, словно решая, что делать дальше.

— До ближайшего города километров двадцать… — пробурчал Илья, сверяясь с навигатором, который, кажется, всё ещё был зол на них за картофельный праздник.
— Отлично, — весело сказала Лиза. — Значит, ночуем здесь.

— Где «здесь»? — Илья обвёл рукой тёмную улицу: пара домов, огород, маленькая сцена, на которой ещё валялся их покосившийся микрофон.
— На природе. Под звёздами. В романтике, которую ты так упорно игнорируешь.

— Я не игнорирую романтику, — Илья поднял брови. — Она игнорирует меня. Каждый раз.

Лес встретил их мягким сумраком, пахнущим сырой хвоей и чем-то пряным, будто кто-то недавно жарил карамелизированные сосновые шишки. После картофельного безумия, гусиного цунами и криков деревенских детей, уверенных, что Элвис — «волшебная картофельная собака», подобная тишина звучала почти подозрительно.

Илья остановил минивэн, выдохнул, как человек, который наконец дошёл до воды в пустыне, и посмотрел на Лизу:

— Объясни мне одним предложением… зачем мы сворачиваем в лес?
— Чтобы романтика.
— Это не объяснение, это жанр.
— Тогда так: если мы поставим палатку на дороге, нас переедут. А в лесу переедут только комары.

Илья устало потер лицо.

— Удивительно, как у тебя работает логика. Она как трамвай: витиеватая, громкая и всё равно приезжает куда надо.
— Спасибо!
— Это не обязательно был комплимент.

Элвис, давно оправившийся от гусиных приключений, выпрыгнул из машины, увидел дерево и решил устроить ему персональную вечеринку. Лиза начала выгружать рюкзаки и палатку, которую она закупила на распродаже «по суперцене» — что, по мнению Ильи, почти гарантировало проблемы.

— Сколько у тебя опыта с палатками? — уточнил он.
— Два фильма, где герои ночевали в палатке, и один ролик на YouTube.
— Прекрасно. Значит, у нас 30% шанс выжить.
— Не ной, я умею собирать мебель из ИКЕА.
— Это как раз и пугает.

Но несмотря на подколы, они начали работу. Палка вставлялась в петлю, петля в карман, карман в никуда, «этот кусок точно отсюда?», «нет, он из другого набора», «почему в инструкции только картинки?», «Лиза, это не инструкция, это гарантийный талон»…

Наконец, что-то похожее на палатку всё-таки встало.

Правда, немного на бок.

И чуть сползало.

И имело странное подозрительное «ухо» ткани сверху, но Илья сдался первым:

— Всё. Давай считать, что это современное искусство. Инсталляция: “Человек и ткань”.
— Это палатка! — гордо объявила Лиза.
— Она выглядит так, будто её рисовал Пикассо в период депрессии.

Лиза фыркнула, но было видно, что она довольна результатом. Она вытащила термос, плед и — как апофеоз романтики — пакет зефирок.

— Ты серьёзно? — Илья посмотрел на зефирки, словно это ящик Пандоры.
— Мы будем жарить маршмеллоу!
— На чём?
— На костре.
— На костре?
— Да.
— Которого… нет?
— Сейчас будет!

Её уверенность звучала так дерзко, что Илья только развёл руками. Он достал из машины складные стулья — один качался так, будто его мучили экзистенциальные сомнения, — и уселся, пока Лиза пыталась найти среди припасов спички. С третьей попытки нашла.

— А костёр мы где разведём? — осторожно спросил он.
— Там, где земля пожухлая. Видишь?
— Вижу. Это ваша экспертная оценка, мисс «два фильма и один YouTube»?
— Именно.
— Чувствую, что мы сгорим красиво.

Но он всё же помог — собрал ветки, разломал пару сухих сучков, сделал вид, что знает, где верх, где низ, а где вообще физика. И в какой-то момент костёр действительно вспыхнул — так резко, что Лиза присела, а Илья отскочил назад:

— Ничего себе! Ты видела? Он загорелся!
— Да это просто удача.
— Нет, это талант. Я… прирожденный поджигатель.
— Илья, нет.
— Ну ладно. Полуподжигатель.
— Нет!
— Хорошо-хорошо… человек, который случайно умеет делать полезные вещи.

Огонь разрастается, трещит, даёт уют. Сумрак перестаёт быть давящим и становится мягким — будто кто-то включил лампу нужной теплоты. Элвис укладывается у ног Лизы, положив морду ей на колени, как будто это лучшее место во вселенной.

Илья смотрит на огонь, потом на Лизу.
Над ними — чёрное небо, усыпанное звёздами.
И впервые за весь день его внутренний метроном — этот строгий, ритмичный, металлический — будто сбивается.
Не неприятно. Просто… иначе.

— Знаешь, — говорит Лиза, пытаясь развесить носки над огнём, — иногда кажется, что дорога сама выбирает, куда нас занести. То в картошку, то в гусей, то вот сюда.
— Если дорога выбрала гусей, у неё странные вкусы.
— Может, она считает, что нам нужно было это пережить.
— Ничто не заставит меня поверить, что БЫЛО нужно, чтобы меня гоняли гуси.
— Но ты же смеялся!
Илья смутился:
— Это… случайность.
— Ага. Огромнейшая случайность — ровно как то, что мы сейчас сидим у костра, вместо того чтобы ругаться в машине.

Она смотрит на пламя, и он видит — внутри неё что-то движется. Мысль. Воспоминание. Тёплое или болючее — ещё непонятно.

— Лиза?
— Да?
— Ты что-то хотела сказать?
— Потом.
Но Илья чувствует: «потом» — это начало очень важного «сейчас».

Костёр потрескивал так уютно, что Илье впервые за весь день хотелось просто сидеть и ничего не делать. Даже не думать — роскошь, которую он себе почти никогда не позволял. Лиза, наоборот, выглядела так, будто внутри неё только-только включили внутренний генератор мыслей. Она поворачивала маршмеллоу над огнём, и оно понемногу превращалось в золотистый шарик.

— Ты его сожжёшь, — заметил Илья.
— Я его раскрываю суть, — поправила Лиза.
— Это маршмеллоу, а не личность.
— У каждого есть суть. Даже у маршмеллоу.
— Это… философски, конечно. Но не убеждает.