Репортаж для нежити

Глава 11

Безмолвие дома давило на него, словно свинцовое одеяло. Антон лежал в полумраке комнаты, прислушиваясь к собственному телу, пытаясь уловить тот момент, когда вирус окончательно возьмёт верх. После того как Лора вытащила его из больницы, он замкнулся в себе, разрываясь между страхом и надеждой.

В один из дней, когда уже не проваливался бесконечно в забытье он начал замечать изменения. Дневной свет стал особенно болезненным для глаз — каждый луч будто прокалывал зрачки раскалёнными иглами. В горле постоянно першило, а мысли путались, словно в голове поселился кто‑то чужой, методично перекладывающий их местами.

Сны становились всё более тревожными — они были наполнены голодом и болью, навязчивой идеей о том, что его телу чего‑то не хватает. В сознании формировался чёткий план: найти то, что необходимо, достать это любой ценой. Но что именно? Ответ ускользал, оставляя лишь липкий страх. Страх исчезнуть если не достать этого, страх агонии и боли.

Тело периодически выбрасывало адреналин, заставляя Антона просыпаться посреди ночи. Он подолгу смотрел в потолок, обливаясь потом. Простыни промокали насквозь, а он всё прислушивался — боялся того момента, когда его тело начнёт действовать само по себе, когда контроль окончательно уйдёт, а то, что шептало в темноте, станет громче и вырвется на свободу.

Всю ночь его трясло, словно в лихорадке. Мышцы сводило судорогой, а в голове пульсировала одна мысль: «Я становлюсь одним из них». Когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь плотные шторы, он почувствовал, как нечто внутри него затаилось. Только тогда он смог наконец провалиться в беспокойный сон, но даже во сне его преследовали те же навязчивые мысли и желания…

Очередной сон был коротким и тревожным. Антон проснулся от прикосновения, но сначала не мог понять, кто это. Его взгляд метался по комнате, и только когда он увидел шприц в руках Лоры, всё стало ясно.

С её помощью он послушно лёг на живот, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. И вот игла вошла в кожу — а затем его тело словно охватило пламенем. Каждая клеточка горела, будто её облили бензином и подожгли.

Его тело выгнулось дугой от боли, зубы сжались так сильно, что казалось, вот‑вот раскрошатся. Комната кружилась перед глазами, а в ушах стоял звон, словно тысячи колокольчиков звенели одновременно. Он хотел закричать, но из горла вырывался только хрип — будто кто‑то сдавил его трахею железной рукой.

Теперь он понял, почему даже те, кто мог позволить себе лекарства, в конце концов решались на самоубийство. Потому что каждый укол, каждая процедура были хуже любой пытки — пламя, пожирающее тебя изнутри, минута за минутой.

Он слышал тихие всхлипы Лоры, склонившейся над ним, и ненавидел её. Ненавидел за то, что она заставляла его проходить через это, за то, что не дала уйти, когда была возможность. За то, что теперь он был обречён на бесконечную агонию — на страшное ожидание момента укола или когда что‑то пойдёт не так, и он превратится в монстра, который уже не будет им самим и который может навредить ей.

Когда Лоры не было дома, Антон лежал, уставившись в потрескавшийся потолок. В голове крутилась горькая ирония судьбы: его отец — охотник на зомби, безжалостно уничтожавший нежить, а мать — журналист, пытавшаяся раскрыть тайны вируса и предупредить людей об опасности. И вот теперь он сам оказался по ту сторону барьера.

Антон не мог избавиться от мысли, что отец без колебаний прикончил бы его. Точно так же, как поступил с их матерью, когда та оказалась в ловушке и была заражена. Антон узнал это из рассказов Лоры: отец сделал это лично, своими руками, не колеблясь ни секунды. И сейчас Антон был абсолютно уверен — окажись отец в больнице, поступил бы с ним так же.

Мысли кружились в его голове, словно вихрь. Смог бы он сам проявить такую же жестокость, как отец? Сейчас, когда он знал, каково это, вопрос становился особенно острым. Если бы стоял перед выбором, как бы он поступил — как Лора или как отец?

Мысли о самоубийстве приходили всё чаще. Простое решение — прекратить страдания для себя и для Лоры. Один раз и навсегда положить конец этой бесконечной, бессмысленной борьбе. Но, когда он приходил в себя после инъекции и видел её лицо — бледное, измученное, полное отчаяния и надежды, — он не решался. Тогда злость отступала, сменяясь странной, болезненной любовью — любовью к человеку, который не дал ему умереть, но и не позволил жить спокойно.

Она сама была на грани. Её глаза, когда‑то живые и полные энтузиазма, теперь казались потухшими, словно она прожила сотню лет за последние месяцы. Лора не спала ночами, ухаживая за ним, пытаясь найти новые способы облегчить его страдания, отвлечь и вернуть в жизнь. На стене висел график — выцветшие листы с дрожащими пометками, исчёрканные красными галочками и перечёркнутыми датами. Под ним пустые ампулы в жестяной банке — молчаливое свидетельство их ежедневной битвы. Ее битвы.

Постепенно его состояние начало улучшаться. Антон стал подниматься с постели — не просто из необходимости, а чтобы передвигаться по дому, опираясь на костыль. Когда Лора увидела, что он встал на ноги, в её глазах зажглась привычная радость. На мгновение всё казалось почти нормальным.

Лора стала работать больше, сказав, что устроилась в один из ресторанов. Каждое утро она уходила на работу, но перед этим заходила в комнату, долго смотрела на него, а потом молча выходила.

Иногда она вскрикивала во сне. Это зарождало в его душе неприятное чувство — будто он упускает что‑то важное. А именно — откуда Лора брала инъекции для него. Она много работала, но он видел: в доме было всё необходимое для его скорейшего выздоровления. И это — вкупе с блокираторами — никак не могло быть приобретено на зарплату из ресторана.