Реставрация душ. Агафья. Кольцо судьбы

Глава 3: Семейное счастье и первое испытание

Декабрь 1874г. , Звенигород

Зима выдалась на редкость снежной и мягкой. Мороз, хоть и крепкий, не был колючим, а снег ложился пушистыми шапками на резные наличники их дома, словно укутывая его в тёплую вату. Внутри же царило такое тепло, что оно, казалось, могло растопить любую стужу.

Агафья стояла у окна, положив ладони на свой округлившийся, твёрдый живот. Она была на восьмом месяце, и новая жизнь, бившаяся внутри неё, наполняла каждый её день тихим, трепетным чудом.

— Опять у окна, Агаша? Простудишься, — раздался за её спиной тёплый, грудной голос Иллариона. Он подошёл и обнял её сзади, его большие, сильные руки бережно легли поверх её рук.

— Не холодно, — улыбнулась она, прижимаясь затылком к его груди. — Смотри, какой снег... Словно всё вокруг в пуховых перинах. И так тихо... Кажется, весь мир затаил дыхание вместе со мной.

— Не дыхание он затаил, а дрожит, глядя на твою красоту, — пошутил он, и его губы коснулись её виска.

Агафья рассмеялась:

— Где это ты, мой суровый муж, таким сладким речам научился?

— У жены своей, — без тени смущения ответил он. — У неё, у матушки твоей, да у этой тишины... Она, знаешь ли, куда как красноречивее всяких слов.

Они стояли так, молча, глядя на заснеженный двор. Их жизнь за два года брака обрела прочный, ясный ритм. «Стражи» не беспокоили их слишком часто, довольствуясь редкими отчётами Агафьи, которые она, следуя совету Иллариона, подавала в общих, уклончивых выражениях. Волынский, видя их покой и растущее влияние Агафьи в местном обществе благодаря её кружевам, лишь потирал руки, счастливая провидица была куда полезнее затравленной.

В доме царил мир. Семён Васильевич по-прежнему писал иконы, а его работы теперь ценились не только в округе, но и в Москве. Мария, несмотря на хвори, бодрилась при виде дочери и зятя, в которых души не чаяла. Даже Мирон, женившийся на местной красавице Дарье и перебравшийся в отдельную избу, частенько заходил в гости, и его суровость таяла под напором семейного тепла.

Роды начались в ясную, морозную ночь. Илларион, обычно невозмутимый, метался по дому как раненый зверь, задевая мебель и роняя предметы. Когда из-за двери горницы раздался первый, пронзительный крик младенца, он замер, упёршись ладонями в косяк, и его плечи задрожали. Акушерка, пожилая, опытная женщина по имени Василиса, вышла к нему, улыбаясь во весь свой беззубый рот:

— Поздравляю, батюшка Илларион Васильевич! Супруга ваша родила дочь. Здоровенькую, крепенькую! Голосистая!

— А... А Агафья? — выдохнул он, не в силах вымолвить больше.

— Жива, жива, родимый! Устала только. Сильная она у тебя, молодец!

Он влетел в горницу. Агафья, бледная, измождённая, но сияющая, лежала на кровати. В её руках, завёрнутый в пелёнки, лежал маленький, красный комочек с тёмным пушком на голове.

— Смотри... — прошептала она. — Наташенька... наша дочь.

Илларион опустился на колени у кровати, не решаясь прикоснуться. Он смотрел на это хрупкое существо, и его сердце, закалённое в боях и лишениях, растаяло, как весенний снег.

— Здравствуй, дочка, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Здравствуй, Наташенька.

Счастье, поселившееся в доме, было осязаемым, как запах свежеиспечённого хлеба. Мария, бабушка, не находила себе места от радости.

— Наточка, Натушка моя! — приговаривала она, качая внучку на руках. — Глянь, Семён, нос курносый, точь-в-точь как у Агаши в младенчестве!

Семён Васильевич, стоя рядом, улыбался своей мудрой, спокойной улыбкой:

— Вылитая мать. И глазёнки... васильковые, как и положено.

Илларион, этот грозный казак, превратился в самого нежного из отцов. По вечерам, вернувшись с обхода владений, он первым делом, не снимая даже полушубка, пробирался в горницу к колыбели. Он сам смастерил её из каповой березы, вырезав на изголовье узор из тех самых васильков, что были на кольце Агафьи. Он мог подолгу стоять, затаив дыхание, боясь потревожить сон дочери, и слушать её тихое, ровное дыхание.

— Илларион, да она не фарфоровая, не разобьётся, — смеялась Агафья, наблюдая за ним.

— А вдруг? — серьёзно отвечал он. — Она такая маленькая...

Он учился пеленать, и первые его попытки были настолько неуклюжими, что вызывали дружный хохот всей семьи.

— Батюшка, да ты её, как тульский пряник, заворачиваешь! — хохотала Мария. — Дай-ка сюда, я сама!

Но он упрямо тренировался, и вскоре его пелёнки стали почти такими же аккуратными, как у Агафьи.

Однажды вечером, когда Наташе было больше года, она, делая первые неуверенные шаги, держась за ножку стола, вдруг громко и четко произнесла:

— Па-па!

Илларион, читавший в углу, выронил книгу. Он поднял дочь на руки, высоко подбросил к потолку, а потом прижал к себе, пряча влажные глаза в её тёмные волосы.

— Слышала, Агаша? — кричал он жене. — Она сказала «папа»! Первое слово — «папа»!

— Ясно слышала, — улыбалась Агафья. — Видимо, ты производишь большее впечатление.