Реставрация душ. Агафья. Кольцо судьбы

Глава 5: Родные просторы и тревожные тени

Весна 1886 года-, Звенигород

Апрель 1886 года ворвался шумным половодьем, заливая солнечным светом просторные комнаты большого дома на окраине. Воздух, напоенный запахом влажной земли и распускающихся почек, врывался в открытые форточки, словно пытаясь смыть последние следы былой затворнической жизни этого места. И словно в унисон пробуждающейся природе, в спальне на втором этаже, под аккомпанемент первой весенней грозы, рождалась новая жизнь.

На сей раз роды прошли на удивление быстро и легко. Когда акушерка, улыбаясь, подала Иллариону туго запелёнатый, энергично протестующий свёрток, он, могучий казак, чьи руки привыкли сжимать ружьё и саблю, взял сына с неожиданной бережностью.

«Крепкий, — произнёс он, внимательно вглядываясь в сморщенное личико. — Здоровый. И взгляд у него… пытливый… учёным, что ли, будет».

«Учёным? — слабо улыбнулась Агафья, счастливая и уставшая, смотря на них с кровати. А почему учёным?»

«Потому что имя ему Николай, — твёрдо объявил Илларион. — В честь государя. Пусть умом и трудолюбием служит России. Не штыком, а головой. Леон у нас воин растёт, а Коля пусть будет мудрецом».

Так в их семье появился Коля. И прозвище «мудрец», данное отцом, пристало к нему с самых пелёнок. Если шестилетний Леон, серьёзный и сосредоточенный, пропадал в сарае с отцом, постигая азы столярного дела и пытаясь вырезать свою первую деревянную саблю, то едва начавший ползать Коля устремлялся в мастерскую деда. Он мог подолгу сидеть на полу, уставившись на то, как Семён Васильевич, несмотря на возраст, уверенной рукой растирает на стеклянной плите кусочки лазурита в драгоценную синеву. Его детский лепет, едва он начал говорить, состоял из бесконечных вопросов: «Деда, а это что? А почему синяя? А кто на доске будет? Зачем ему борода?»

Дом и впрямь наполнился разноголосицей детских звуков от громкого топота Леона, изображающего казака-пластуна, до тихого бормотания Коли, разглядывающего узоры на ковре в гостиной. Их жизнь обрела свой, выстраданный и драгоценный ритм. По утрам Илларион, надев добротный армейский полушубок, подаренный тестем, уходил на обход своих владений, теперь он охранял не «объект» по приказу, а свой дом, свою семью, свою крепость. Агафья управлялась с детьми и хозяйством, а потом удалялась в свою светлую мастерскую, пахнущую льняным маслом, воском и сушёным чабрецом.

Слава о её искусстве в кружеве разнеслась по Москве. Скромная мастерская стала негласным салоном, куда съезжались знатные дамы из Москвы. Их привлекала не только феноменальная тонкость работы, но и странная, умиротворяющая атмосфера, царившая вокруг самой мастерицы. К Агафье ехали не только за кружевами, но и за утешением.

Однажды к ней записалась молодая княгиня, Елизавета Петровна, хрупкая, с большими испуганными глазами дикого зверька. Она заказала воротник для предстоящего бала, но всё время теребила в руках платок и вздрагивала от каждого стука в дверь.

«Вам нездоровится, ваше сиятельство? — мягко спросила Агафья, раскладывая перед ней образцы изящных, воздушных узоров.

«Ах, нет, благодарю… просто нервы, — пролепетала та, избегая встретиться взглядом. — Муж… он очень строг. Бал на следующей неделе, а я… я всё время будто на экзамене. Боюсь ошибиться, сказать не то, опозорить его…»

Агафья медленно положила свою тёплую руку поверх её холодных, изящных пальцев.

«Страх - плохой советчик. Он сковывает душу хуже цепей. Помолитесь Пресвятой Богородице, попросите ей заступничества и спокойствия духа. Она утолит тревоги ваши. А муж ваш… он вас любит, вот и беспокоится, желает, чтобы вы были самой блистательной. Посмотрите на него не как на судью, а как на спутника своего, который идёт с вами рядом по жизни».

Княгиня посмотрела на неё с удивлением, и слёзы брызнули из её глаз — не истеричные, а тихие, облегчающие.

«Спасибо вам… я… я попробую». Другой раз в мастерскую ворвалась, словно шквальный ветер, статная дама, жена известного фабриканта, Агриппина Семёновна. Она говорила громко и властно, заказывая кружево на весь будуар, но в её глазах, быстрых и беспокойных, Агафья увидела другую боль, глухую, гложущую пустоту, и одиночество.

«Муж день и ночь на своей фабрике, дети в пансионе в Швейцарии, — с вызовом говорила она, но Агафья чувствовала фальшь, прикрывающую отчаяние. — Одни стены глядят. Скука смертная. Вот хоть интерьер обновлю, порадую себя».

«От одиночества, стены не спасут, — тихо, но твёрдо сказала Агафья. — А дети ваши… они ведь ваша главная отрада и наследие. Напишите им письмо, от всей души, спросите, как их дела. Сходите в церковь, поставьте свечу за их здравие и помолитесь о них. Бог даст, и в вашей душе поселится мир и тихая радость, куда краше любого будуара».

Дама смотрела на неё, пытаясь найти в её словах насмешку или подобострастие, но найдя лишь искреннее, спокойное участие, сникла, её напускная энергичность куда-то испарилась.

«Вы… вы правы, Агафья Семёновна. Я, пожалуй, так и сделаю. Спасибо вам».

А как-то раз в мастерскую привезли совсем юную барышню, Ольгу, выданную замуж за престарелого, но влиятельного графа. Её сопровождала суровая компаньонка. Сама барышня была бледна и молчалива, как изваяние, а на её тонкой, белой руке у кисти проступал желтеющий синяк. Заказ делала компаньонка, а Ольга лишь сидела, повернувшись к окну, и смотрела в него мёртвыми, невидящими глазами.