Реставрация душ. Агафья. Кольцо судьбы

Глава 7: Белое платье в сентябре

Сентябрь 1905 года, Звенигород

Золотая осень застала семью Соколовых в приятных хлопотах. В воздухе, уже не по-летнему тёплом, но ещё по-осеннему ясном, витало ожидание праздника. Наташе, их первенцу, их спасённой когда-то от смерти дочери, было тридцать лет, и она выходила замуж.

Её избранником оказался тихий, скромный, но умелый краснодеревщик Степан, чья небольшая мастерская по изготовлению мебели располагалась в соседней слободке. Они были ровесниками и их знакомство, начавшееся с того, что Степан починил резную ножку стола в их доме, постепенно переросло в глубокую, спокойную привязанность. В Степане не было блеска и удали, но были надёжность, ясный ум и золотые руки, которые Наташа, выросшая среди запаха дерева и красок, ценила куда выше.

Илларион, поначалу ворчавший, что жених «тише воды, ниже травы», вскоре сдался под напором доводов Агафьи и смиренной, но твёрдой уверенности самой Наташи.

«Он добрый, папа, и работящий, — говорила она, и в её светло-серых, спокойных глазах читалось твёрдое решение. — И ему не страшно, что я… что я была больной в детстве. Он меня просто любит».

Илларион, глядя на жениха, который с почтительным упорством помогал ему чинить сарай, в конце концов хмыкнул: «Ладно. Руки у него, что надо, растут, откуда надо. Не промахнётся».

Пока семья Соколовых готовилась к свадьбе Наташи, в их жизнь тонко и незаметно вплетались новые нити. Леон, всё чаще остававшийся недоволен условиями на старой работе, неожиданно получил лестное предложение с завода в Замоскворечье с высокой зарплатой. Предложение поступило через «рекомендацию» одного из заказчиков Агафьи Семёновны — немолодой генеральши, обожавшей её кружева.

Николаю, горевшему мечтой об учёбе, «случайный» благотворительный фонд оплатил подготовительные курсы и помог с поступлением в Императорское училище. Фонд, как выяснилось, курировался дальним родственником семьи Ростовских. Даже Степан, краснодеревщик, начал получать заказы от внезапно появившихся состоятельных клиентов, которые ценили его работу и щедро платили.

Со стороны казалось, что семью наконец-то осенила удача. Но Агафья, чуткая к любым незримым течениям, ощущала ледяной холод за этой показной щедростью. Они не просто помогали. Они опутывали. Делали семью зависимой от своего «покровительства». Каждая такая «удача» была ещё одним кольцом в той золотой клетке, которую «Стражи» строили вокруг них. Теперь, чтобы нанести удар, им не нужно было применять силу. Достаточно было просто забрать свою «доброту», и хрупкое благополучие семьи рухнуло бы само собой.

Свадьбу сыграли в самом начале сентября, когда листья на берёзах только-только начинали желтеть, а воздух был прозрачным и медовым. Церковь небольшая, но уютная, была полна народу. Пришли все родные: Мирон с Дашей и уже взрослыми, вышедшими замуж близняшками, соседи, подруги Наташи, работники Степана, с гордостью смотревшие на своего мастера.

Наташа была в простом, но изящном белом платье, которое сшила себе сама, отделав его тончайшим кружевом работы матери. Венчальный венок из белых осенних цветов оттенял её волосы, заплетённые в сложный пучок. Она была красавицей, в её лице, обращённом к жениху, светилось такое тихое, глубокое счастье и умиротворение, что многие гости утирали слёзы умиления.

Степан, в новом, немного мешковатом сюртуке, стоял рядом, и его обычно сосредоточенное лицо озаряла счастливая, немного растерянная улыбка. Он смотрел на Наташу, как на чудо, и в его крепких, исцарапанных о щепки руках, державших свечу, чувствовалась трепетная нежность.

Агафья, стоя рядом с Илларионом, сжимала его руку. Она смотрела на дочь, и сердце её переполняла радость, потому что её Наточка, её хрупкий «лесной цветок», нашла своё счастье. «Дай Бог ей быть самой что ни на есть обыкновенной», - вспомнились ей её же слова, сказанные когда-то Матвею Белову. И сейчас она повторяла их про себя как благословение.

Илларион, вытянувшись в своём парадном мундире, с трудом сгонял с лица суровую казацкую маску. Он видел, как дрожит рука дочери, лежащая на руке жениха, и как та самая рука жениха покрывает её своей, твёрдой и уверенной. «Ничего, справится, — думал он. — Мужик он стоящий». И в его душе, под слоем привычной строгости, теплилось отеческое удовлетворение.

После венчания гости переместились в их дом, где длинные столы ломились от угощений. Гремели тосты, звенели рюмки. Даже Волынский, приславший в подарок дорогой серебряный сервиз, почтил мероприятие своим кратким, светским визитом, пожелал молодым «счастья и процветания на благо семьи», и, бросив оценивающий взгляд на счастливую Агафью, удалился, оставшись доволен стабильностью в семье, которая была ему только на руку.

Но главное веселье началось, когда уехали важные гости. Заиграла гармонь, и пожилые, и молодые пустились в пляс. Аннушка с Иришкой завели хоровод. Леон, к тому времени уже высокий и крепкий двадцатичетырёхлетний парень, с ухмылкой отплясывал с младшим братом Колей, восемнадцатилетним юношей с умными, насмешливыми глазами.

Илларион, подвыпив и разомлев, вдруг подошёл к Агафье и, к всеобщему удивлению, пригласил её на танец.

— Агаша, давай, вспомним молодость, — сказал он, и в его глазах блеснули те самые искорки, что были там двадцать пять лет назад.

Она смутилась, запротестовала, но он был настойчив. И под одобрительный смех и аплодисменты гостей они закружились в центре комнаты: могучий, седеющий казак и его жена, всё ещё легкая и грациозная, с лицом, озарённым счастливым румянцем. В этот миг они были не родителями невесты, а просто мужем и женой, чья любовь прошла через годы и испытания и стала только крепче.