Реставрация душ. Агафья. Кольцо судьбы

Глава 14: Щит и раскол

1914 год, Москва

Спустя несколько месяцев после визита Агафьи в подвальном помещении особняка, куда не доносились уличные шумы, собрался узкий круг «Стражей». Шла весна 1914 года, пахло талым снегом и тревогой.

На столе лежала карта Европы, испещренная флажками. Волынский, Мещерский и еще двое — князь Лопухин, теоретик и архивариус, и суровая женщина с лицом аскета, известная как Наталья, курирующая «кадровые вопросы».

— Война неизбежна, — констатировал Мещерский. — Мы получили подтверждение из Берлина и Вены. Месяц, от силы два.

— Расчеты это подтверждают, — кивнул Орлов, стоя у своей астрологической карты. — Марс в соединении с Сатурном... Конфигурация крайне агрессивная.

— Наши задачи на этот период, — начал Волынский, но его перебила Наталья.

— Петр Николаевич, прежде чем о задачах. Дело Соколовой. Наш агент, Голова, докладывает, что оба ее сына, Леон и Коля, подлежат призыву. Это создает риск. На фронте что угодно может случиться.

— Это открывает возможности, — парировал Волынский. — Пока сыновья на фронте, мы можем усилить давление на саму Агафью. Одиночество делает людей сговорчивее.

Князь Лопухин, худой и молчаливый, поднял глаза от старинного фолианта.

— Мы переходим все границы, Петр Николаевич. Убийство мужа... Теперь игра на материнских чувствах в час величайшей национальной трагедии... Где тот предел, за которым наше «спасение» России становится неотличимо от ее уничтожения?

— Предел, Иван Федорович, там, где Россия перестанет существовать! — голос Волынского впервые зазвенел сталью. — Мы не благотворительное общество! Мы — последний оплот разума против надвигающегося варварства! Да, мы делаем грязную работу. Кто-то должен ее делать! Пока сентиментальные аристократы вроде вас рассуждают о морали, страна катится в пропасть. Я предпочту быть палачом, который спас Россию, чем святым, который сложил руки и наблюдал за ее гибелью!

В подвале повисла тягостная пауза. Наталья нарушила, ее голос был безразлично-деловым:

— Предлагаю практическое решение. Мы не тронем сыновей. Напротив, постараемся обеспечить их относительную безопасность на фронте через наших людей в интендантстве и штабах. Это будет наш козырь. Наша демонстрация доброй воли. Когда они вернутся (если вернутся), Агафья будет знать, что обязана их жизнями нам. Долг — куда более прочная цепь, чем страх.

Волынский медленно кивнул, остывая. Этот план был в его духе — хладнокровный, многоходовый и безжалостный в своем прагматизме.

— Одобряю. Генерал, займитесь этим. Найти нужных людей, распределить ресурсы.

— Сделано, — коротко бросил генерал.

— А пока... — Волынский встал и подошел к карте. — Пока Европа будет истекать кровью, мы будем работать. Наша главная цель — найти наследие алхимика до того, как фронт рухнет и в стране воцарится хаос. Все остальное — второстепенно. Все понятно?

Собравшиеся молча кивнули. Они были не монолитом. Здесь были идеалисты вроде Лопухина, циники вроде Мещерского, фанатики вроде Волынского и холодные технократы вроде Натальи. Но их объединяла одна простая, страшная идея: они — избранные, которым дозволено все ради спасения того, что они считали Россией. И в этой уверенности таилась их главная сила и их главная слабость.

Лето 1914 года в доме под Звенигородом было на удивление ясным и безмятежным. Казалось, сама природа, устав от политических бурь, решила подарить людям передышку. Воздух был густым и сладким, напоенным запахом спелой земляники, нагретой хвои и свежескошенного сена. В саду, который Леон и Степан привели в порядок, буйно цвели мальвы и ромашки. Дом, окончательно оживший за последние месяцы, гудел, как улей: звонкий смех Сашеньки, доносившийся из сада, мерный стук молотка Степана, чинившего плетень, и вечный, убаюкивающий гул прялки Агафьи.

Идиллию нарушил Мирон, прискакавший из деревни на взмыленной лошади. Его лицо, обычно спокойное и добродушное, было искажено тревогой.

— Война! — выпалил он, едва переступив порог кухни, где семья собиралась к обеду. — В Сербии какой-то эрцгерцог убит, а теперь наш государь объявил мобилизацию! Против Германии!

Слово «война» повисло в воздухе, густое и тяжелое, как свинец. Оно разбило хрустальную вазу летнего благополучия вдребезги. За столом воцарилась гробовая тишина. Агафья медленно опустила ложку. Ее пальцы сами потянулись к серебряному кольцу — старой привычке в минуты потрясений.

— Какая война? — тихо спросила Наталья, прижимая к себе Сашеньку.

— Вся Европа, сказывают, воевать собралась, — мрачно пояснил Мирон. — Как в старые времена. Только теперь пушки да пулеметы куда страшнее.

Уже на следующий день тревожная весть обрела плоть и кровь. Из Звенигорода прискакал нарочный с официальным указом. Читали его на сельском сходе. Мужики, еще вчера думавшие об урожае и покосе, стояли, сняв шапки, с каменными лицами. Слова о «верности союзническому долгу» и «защите братьев-славян» плохо доходили до умов, привыкших к ясному круговороту земледельческого года. Но последние слова были понятны всем: «Мобилизации подлежат ратники первого и второго разрядов...»

Леон и Николай, как раз находившиеся в самой цветущей поре, — им было 34 и 28 года — попали в эти самые разряды.